Родительский инстинкт

Бок кололо, сердце колотилось как сумасшедшее. Все кэналлийцы — подданные своего соберано, но не все носят его цвета.

Прошло некоторое время, а Дик так и не решился выбраться из укрытия. Алан заскучал и заснул, а Дик всё сидел, бездумно поглаживая сына по русой головке.

Выбора не было: ни еды, ни денег у них почти не осталось, а заказ нужно было принести ещё вчера. Наконец Дик поднялся, осторожно, чтобы не разбудить Алана, и медленно направился дальше, держась прежней дороги.

Ещё через час они наконец достигли города, название которого Дик боялся произносить даже про себя. Кто знает, кто может прочесть его мысли, кто может увидеть его во сне?

Тот же, кто послал его искать. Тот, кто ещё не знает о существовании Алана.

Королева, которая осталась где-то далеко, в прошлой жизни, оказалась права. Она предупреждала, а он не внял. А его эр не сдержал слово. Он утверждал, что оруженосец ему не нужен, но он лгал. Совратить Дика для него оказалось слишком просто, и часто потом Дик недоумевал, как же могло так случиться, что он словно оцепенел и только слабо сопротивлялся и просил прекратить, пока Алва осквернял его тело, охваченный животным желанием.

Потом Дику больше ничего не оставалось делать, кроме как покориться, он был испорчен навсегда, и что толку в том, что днём всё было по-прежнему: насмешки или полное безразличие? Ночью Алва приходил к нему сам и становился совсем другим. Он горел и заставлял гореть и Дика, который стал находить болезненное удовольствие в своём грехопадении. Покончить с собой Дик не пытался, да ему бы и не дали. Поэтому он покорно отдавался по ночам, а днём прятал глаза, зная, что однажды это всё закончится. Что три года пройдут, а потом он убьёт Алву и забудет об этом кошмаре.

Летом началась война. Дик плохо себя чувствовал, но никому ничего не сказал и поехал, тайком намереваясь увидеть смерть своего эра и насильника под пулями. В Тронко ему было совсем худо, но в Варасте вечная тошнота и головокружение прошли, и Дик понял, что чувствует удовольствие и от войны. Ему казалось, что высохшая земля разговаривает с ним и пытается о чём-то попросить. Это снилось ему ночами, когда он лежал в маршальской палатке, прижавшись к горячему боку Алвы.

В Сагранне скалы словно сошли с ума, приветствуя своего Повелителя нестройным гулом, но вскоре радость Дика немного омрачилась. Он обнаружил, что болен серьёзнее, чем мог предположить раньше. Он нащупал у себя опухоль, но целый месяц молчал, учась карабкаться на скалы вместе с солдатами. Он слышал, что так бывает: внутри человека растёт что-то, что потом убивает его, и гадал, сколько же ему осталось.

Однажды он пошёл к бакранской ведьме, надеясь, что она умеет лечить, а если не сможет ему помочь, хотя бы сохранит его тайну. Та пощупала его, покачала головой, осмотрела со всех сторон и ничего не сказала.

Этой же ночью Дика похитили.

Сидя на шкурах в пещере, куда его притащили, Дик с ужасом и изумлением слушал речь старухи, которую ему переводила одна из бакранок. Пещера была полна женщин, они сидели там и здесь, шептались и напевали на своём грубом языке, жевали, переглядывались, укачивали детей и штопали одежду. Дик совсем растерялся: он не воевал с женщинами и ничего им не сделал, и потому не смог вырваться и убежать. Впрочем, он сомневался, что его бы просто так выпустили.

Но вначале ему устроили самый настоящий допрос.

— Ты ложился с мужчиной? — перевела бакранка вопрос своей ведьмы.

— Что?! — возмутился Дик. — Как вы смеете?

Он не знал, как они догадались об этом: наверное, правильно истолковали взгляды, которые Алва порой бросал на своего оруженосца днём.

— Ты ложился, — перевела женщина. Интонации старухи были утвердительными. — Потому что его семя осталось в тебе. Вот здесь.

Заскорузлый грязный палец ведьмы показал на живот Дика, скрытый рубашкой, в которой он лёг спать.

— И я знаю, с кем ты был, — продолжала ведьма. — Потому что такое не бывает просто так. Ты Сын Камня, и ты был с Сыном Ветра.

— Это он был со мной, — пробормотал совершенно раздавленный Дик. Он ещё не хотел понимать. — Он вынудил меня силой.

Женщина перевела его ответ, и в пещере поднялся гвалт. Старуха прикрикнула на своих соплеменниц, и всё стихло. Потом она заговорила, делая перерывы, чтобы бакранка, которая знала талиг, успевала переводить.

— Ты больше не можешь оставаться среди своих, — сказала она. — Поэтому ты пойдёшь с нами туда, куда мы тебя проводим, и останешься там, пока мы тебя не отпустим.

— Я не могу! — возмутился Дик. — Я должен воевать и не могу дезертировать!

Старуха выслушала перевод и ответила:

— Воюют мужчины, а ты больше не мужчина. Станешь, когда родишь, а до той поры и думать забудь о войнах. Беременные не воюют.

Вот и было сказано страшное слово, и Дик схватился за живот, снова ощупывая его.