Фандом: Ориджиналы. Каждая нормальная певица умеет аккомпанировать себе на фортепиано. Почему бы Лидии не научиться играть на этом инструменте? А обучать ее должен, конечно, Хосе, и уроки обязательно должны проходить в его доме, совсем рядом с ревнивой мадам де Сольеро…
Добавить в моё избранное
5 мин, 21 сек 9191
Светит яркое полуденное солнце. Зной окутывает светлый домик на прекрасном холме, ничем, кроме этого здания, не отличающемся от других, зеленых, дышащих свежестью. В Шотландии лето. Здесь, в одной из частей Великобритании, оно не такое жаркое, как чуть южнее, и не такое холодное, как чуть севернее, но для уроженцев здешних гор все равно душновато. Уже вторую неделю стоит жара, и обитатели домика стараются не выходить на улицу без надобности. «Радуга» окружена солнечным светом, и даже вентилятор не всегда спасает от зноя.
Где-то в глубине дома часы бьют четверть первого. На их звон отзывается посуда: кухарка Элен, единственная служанка в доме, моет тарелки после позднего завтрака. Женщина мурлычет что-то себе под нос, поминутно испуганно оглядываясь: не идет ли хозяин? Конечно, он человек интеллигентный, но своим безголосым пением она может огорчить как его, так и гостью. Впрочем, ему, видимо, сейчас не до кухарки: из гостиной доносятся звуки рояля. Служанка мечтательно улыбается, представив хозяина и молодую леди, и чудом не выпускает мыльную тарелку из рук: ее настиг резкий окрик хозяйки.
— Прошу, мисс, занимайтесь посудой!
На руках мадам держит сынишку, четырехлетнего Лиона, и пытается уследить за его быстрыми пальчиками. Более спокойная Эмилия задумчиво стоит около двери и, почти не видя матери, глядит куда-то мимо женщин, в окно, за которым на раскидистом, огромном, старом клене воркуют голуби. Девочка тихо улыбается чему-то своему, соединив миниатюрные ладошки вместе. Элен, не выдержав, фыркает: ей в голову немедленно лезут хозяин с гостьей, воркующие, словно эта парочка на ветке. Шарлотта гневно замахивается на нее, но сын тянет мать за волосы, и служанка облегченно вздыхает: хозяйка выходит из кухни.
— Иди, Эмили, — наклоняется Элен к девочке. Та спокойно смотрит на нее карими глазами и молчит. Она всегда молчит. Ей не хочется уходить: в кухне светло, прохладно, интересно, и можно посмотреть в окно. В других комнатах высокие подоконники, и ей ничего не видно: ростом она явно пошла в отца.
— Иди к папе, — повторяет Элен, легонько подталкивая девочку локтем к выходу: руки у нее все в мыльной пене. Она знает: Эмилия не закричит, не заплачет, если ее выпроводить осторожно. Служанка любит эту молчаливую девочку, которая никогда не доставляет столько хлопот, сколько ее брат. Они близняшки, но такие разные…
Из гостиной выпрыгивают нестройные фортепианные звуки: Лидия совсем не умеет играть. Она научилась кое-как бренчать на мандолине, но рояль пугает ее. Оба служителя искусств сидят около инструмента, Лидия неспешно играет что-то, пытаясь попасть в ритм, но, так как вслепую она играть не может, ей приходится часто искать клавиши, прерывая игру. Мелодию она знает отлично, а вот клавиатуру ей еще учить и учить. Хосе весело смеется над ее осторожными движениями, пытается исправить испорченное, незаметно для себя начиная играть сам. Его чувствительные руки летают туда-сюда, то нагоняя бурной мазуркой, то раскланиваясь чопорным и в то же время кокетливым менуэтом.
Лидия внимательно слушает эту какофонию, слегка наклонив голову вправо, словно канарейка. Тенор незаметно, плавно переходит на хорошо знакомый обоим вальс. Губы женщины помимо ее воли расползаются в улыбке, брови радостно приподнимаются, глаза горят вдохновением. Штраус захватывает ее, несет с собой по Дунаю, и она, не в силах сопротивляться, запевает:
— День золотой, тра-ля, тра-ля…
Чуть блещет река, тра-ля, тра-ля…
Жемчужной грядой, тра-ля, тра-ля…
Плывут облака, пам-пам, пам-пам…
Она счастлива, она в своей стихии. Хосе исполняет сложное легато, берет заключительный аккорд и неторопливо, словно нехотя, отпускает педаль. Звуки тают во внезапно наступившей тишине, разбиваются на мельчайшие осколки и звенят, дрожат… И вместе с ними дрожат души друзей: оба никогда не чувствовали Штрауса так, так сейчас, в знойном домике на склоне одного из холмов Шотландии.
— Хочешь играть так же? — задыхаясь и мелко-мелко стуча зубами, спрашивает Хосе. Лидия молча кивает, изящно покачивая ногой в туфле с блестящим носком: она все еще во власти короля вальсов. Ей хочется вскочить на ноги, и петь, и кружиться, и танцевать до умопомрачения. Хосе, смеясь, берет ее за руку. Она вздрагивает от этого ненавязчивого прикосновения и воровато кладет пальцы на клавиатуру.
— Возьми аккорд, — повелительно говорит тенор. Лидия несмело давит на три клавиши, но по неловкости задевает и четвертую, черную, напоминающую ей щель. Аккорд получился бы прекрасным, если бы не эта черная, как ночь, клавиша. Она портит все впечатление, и легкая атмосфера знакомого вальса рассеивается в одно мгновение. Лидия сникает, а Хосе смеется, заливисто, ласково. На смех приходит Шарлотта. Она все еще держит сына на руках, хотя прическа ее сильно пострадала от его пальчиков. Женщина долг стоит в дверях, машинально покачивая мальчика, потом хмыкает.
Где-то в глубине дома часы бьют четверть первого. На их звон отзывается посуда: кухарка Элен, единственная служанка в доме, моет тарелки после позднего завтрака. Женщина мурлычет что-то себе под нос, поминутно испуганно оглядываясь: не идет ли хозяин? Конечно, он человек интеллигентный, но своим безголосым пением она может огорчить как его, так и гостью. Впрочем, ему, видимо, сейчас не до кухарки: из гостиной доносятся звуки рояля. Служанка мечтательно улыбается, представив хозяина и молодую леди, и чудом не выпускает мыльную тарелку из рук: ее настиг резкий окрик хозяйки.
— Прошу, мисс, занимайтесь посудой!
На руках мадам держит сынишку, четырехлетнего Лиона, и пытается уследить за его быстрыми пальчиками. Более спокойная Эмилия задумчиво стоит около двери и, почти не видя матери, глядит куда-то мимо женщин, в окно, за которым на раскидистом, огромном, старом клене воркуют голуби. Девочка тихо улыбается чему-то своему, соединив миниатюрные ладошки вместе. Элен, не выдержав, фыркает: ей в голову немедленно лезут хозяин с гостьей, воркующие, словно эта парочка на ветке. Шарлотта гневно замахивается на нее, но сын тянет мать за волосы, и служанка облегченно вздыхает: хозяйка выходит из кухни.
— Иди, Эмили, — наклоняется Элен к девочке. Та спокойно смотрит на нее карими глазами и молчит. Она всегда молчит. Ей не хочется уходить: в кухне светло, прохладно, интересно, и можно посмотреть в окно. В других комнатах высокие подоконники, и ей ничего не видно: ростом она явно пошла в отца.
— Иди к папе, — повторяет Элен, легонько подталкивая девочку локтем к выходу: руки у нее все в мыльной пене. Она знает: Эмилия не закричит, не заплачет, если ее выпроводить осторожно. Служанка любит эту молчаливую девочку, которая никогда не доставляет столько хлопот, сколько ее брат. Они близняшки, но такие разные…
Из гостиной выпрыгивают нестройные фортепианные звуки: Лидия совсем не умеет играть. Она научилась кое-как бренчать на мандолине, но рояль пугает ее. Оба служителя искусств сидят около инструмента, Лидия неспешно играет что-то, пытаясь попасть в ритм, но, так как вслепую она играть не может, ей приходится часто искать клавиши, прерывая игру. Мелодию она знает отлично, а вот клавиатуру ей еще учить и учить. Хосе весело смеется над ее осторожными движениями, пытается исправить испорченное, незаметно для себя начиная играть сам. Его чувствительные руки летают туда-сюда, то нагоняя бурной мазуркой, то раскланиваясь чопорным и в то же время кокетливым менуэтом.
Лидия внимательно слушает эту какофонию, слегка наклонив голову вправо, словно канарейка. Тенор незаметно, плавно переходит на хорошо знакомый обоим вальс. Губы женщины помимо ее воли расползаются в улыбке, брови радостно приподнимаются, глаза горят вдохновением. Штраус захватывает ее, несет с собой по Дунаю, и она, не в силах сопротивляться, запевает:
— День золотой, тра-ля, тра-ля…
Чуть блещет река, тра-ля, тра-ля…
Жемчужной грядой, тра-ля, тра-ля…
Плывут облака, пам-пам, пам-пам…
Она счастлива, она в своей стихии. Хосе исполняет сложное легато, берет заключительный аккорд и неторопливо, словно нехотя, отпускает педаль. Звуки тают во внезапно наступившей тишине, разбиваются на мельчайшие осколки и звенят, дрожат… И вместе с ними дрожат души друзей: оба никогда не чувствовали Штрауса так, так сейчас, в знойном домике на склоне одного из холмов Шотландии.
— Хочешь играть так же? — задыхаясь и мелко-мелко стуча зубами, спрашивает Хосе. Лидия молча кивает, изящно покачивая ногой в туфле с блестящим носком: она все еще во власти короля вальсов. Ей хочется вскочить на ноги, и петь, и кружиться, и танцевать до умопомрачения. Хосе, смеясь, берет ее за руку. Она вздрагивает от этого ненавязчивого прикосновения и воровато кладет пальцы на клавиатуру.
— Возьми аккорд, — повелительно говорит тенор. Лидия несмело давит на три клавиши, но по неловкости задевает и четвертую, черную, напоминающую ей щель. Аккорд получился бы прекрасным, если бы не эта черная, как ночь, клавиша. Она портит все впечатление, и легкая атмосфера знакомого вальса рассеивается в одно мгновение. Лидия сникает, а Хосе смеется, заливисто, ласково. На смех приходит Шарлотта. Она все еще держит сына на руках, хотя прическа ее сильно пострадала от его пальчиков. Женщина долг стоит в дверях, машинально покачивая мальчика, потом хмыкает.
Страница 1 из 2
