Крепкий орешек

Так же потерпевшая выдвинула исковые требования о компенсации за учинённый в её доме разбой, пожар и беспорядок, то есть ежегодную контрибуцию в размере установленном законом.

— А как же массовые убийства? — Брагинский подавил лёгкий зевок и подпёр подбородок свободной рукой.

— Мы до этого ещё не дошли, — стёкла очков сверкнули зловеще, на что Иван лишь покачал головой и расслабился на своём до ужаса неудобном стуле.

— Закурить дашь?

— Нервничаешь? — Альфред кинул на него пронзительный взгляд, и Брагинский трагично вздохнул. — Может быть, всё-таки напишешь чистосердечное признание, посыплешь голову пеплом, как раньше, и всё будет по-старому?

— Смысла нет сознаваться в том, чего не совершал. Ни у тебя, ни у твоей потерпевшей нет доказательств моей вины.

— Ты стал невыносим!

— Я знаю, но за это не предусмотрено наказание в уставе ООН.

— Ты будешь давать показания или нет? — возмутился агент, вновь вскочив и нависнув над страшным преступником, каким он считал своего оппонента. — И что ты скажешь мне по поводу… Боинга? — почти прошипел он, прищурив глаза.

Брагинский, не моргнув глазом и даже не отстранившись, всё так же расслаблено сидел на своём месте.

— Пожалуй, сперва я хочу услышать доказательства, в связи с наличием которых я подвергаюсь этим бессмысленным обвинениям. Поищи-поищи в своей папке. Я знаю, что ничего кроме лжесвидетельств моей дорогой сестры у тебя нет, — если до этого Иван ещё усмехался, пытался что-то доказать, то теперь он лишь устало вздохнул, зная, что доказывать нет необходимости, что в этом нет смысла, — Я поумнел Альфред. Вернее, я просто увидел твою сущность, каждая моя клеточка видит, что ты делаешь последние семьдесят лет. Я больше не верю тебе и твоим людям и никогда больше не предам своих, как сделал это двадцать лет назад, за что сейчас очень сожалею. Кончай играть в эту игру. Я хочу домой.

Игра и впрямь закончилась. Как разбаловавшийся ребенок, почувствовав серьёзный тон старшего, замолкает и становится тихим, так и Альфред замолчал, упрямо тараща глаза в наскоро слепленные доказательства, разбросанные на столе одним неуклюжим движением.

На этот раз не вышло? Блицкриг не удался, война затянулась, в отделе лишь Артур поддерживает его беспрекословно, остальные смотрят, как на умалишённого и лишь боятся сказать «нет», боятся быть наказанными или уволенными, на всех повлиял кризис, мать его. Говорят одно, но думают ведь другое, понимают, что обвинение высосано из пальца, но молчат или поддерживают, хоть и не скрывают осуждающих взглядов. Проигрывать очередное дело с участием этого изворотливого проходимца не хотелось.

А ещё не хотелось признавать, что с каждым днём он отдалялся, и никакая тюремная решётка не могла его удержать. Больше всего Альфред боялся, что, когда Иван станет ему равным по силе, то сбросит его с пьедестала, как когда-то поступил он, снова наступит черёд драться, и он никогда уже не сможет сделать его своим как раньше. Когда от него отвернулись все, он боялся и шагу ступить без его разрешения, даже не посмел помочь собственному брату или забрать к себе сестру, ослеплённый своей любовью, как мальчишка поддался соблазнам.

Теперь был только один беспроигрышный вариант.

Брагинский понял, что Альфред что-то замышляет с самого начала. Он напрягся, когда увидел, как тот подозвал к себе тихо стучавшего до этого по клавишам парня, развернул к себе спиной и вложил в его руки пистолет. Торис делал это беспрекословно, будто был под гипнозом, что не мало напугало Ивана, и он напрягся, готовый к броску.

Альфред прижимал к себе подчинённого и зловеще улыбался. Рука Ториса поднялась и, щёлкнув затвором, он навёл дуло пистолета на своего бывшего хозяина. В глазах потемнело, кажется у обоих. А тишина, в которой всё это происходило, давила на виски напряжением.

— Видите, мистер Брагинский, он тоже готов выстрелить в вас, если я скажу ему, что вы агрессор и хотите снова забрать его к себе. Он ненавидит и вас и ваш язык, и ваших людей. Ещё немного, и он начнёт избавляться от них. Это его право уничтожить оккупантов на своей территории, разве я не прав, Торис? Торис?

— Правы… — лёгкий шёпот сорвался с губ парня, немигающим взглядом вглядываясь в глаза Брагинского, он медленно повернул оружие к себе и приставил дулом к самому сердцу.

Альфред вздрогнул, когда увидел это.

— Долбанный ты ублюдок! — вскрикнул он, отшатнувшись от Литвы, но глядя на Ивана. — Ты заставляешь его!

— Прости меня, Россия… — прошептал Торис и зажмурился, силясь выстрелить.

Но Иван не сидел, сложа руки, Одного рывка ему было достаточно, чтобы выдрать металлическую ножку стола, к которой он был пристёгнут, в секунду русский метнулся к бывшему подопечному и вырвал из крепко сжатой руки пистолет.

Испуганно распахнув глаза, Литва смотрел на оружие в руке русского.