La Passacaglia della Vita

Глава 1

— Не тешься обманом,

Что век нескончаем.

В земной круговерти

Подвластны все смерти.

Жизнь — как сновиденье

Дана в наслажденье,

Лишь миг счастье длится,

От смерти не скрыться.

Не верь в медицину,

В настойку хинина.

Нет в мире леченья,

От смерти спасенья.

Тихие переборы гитары практически сливались с задумчивым мужским баритоном. Голос был негромким и порой падал почти что до шёпота — но потом, с очередным вздохом, вновь становился более звучным. Сам по себе он не был особенно сильным, однако слова песни и ненавязчивая, но легко запоминающаяся мелодия завораживали — настолько, что Скабиор, потеряв свою обычную осторожность, подошёл к неплотно закрытой двери, из-за которой звучала песня, и, очень осторожно увеличив едва заметную щель, заглянул внутрь. Голос стал громче, а в нос Скабиору ударил запах шампанского и сгорающих в камине яблоневых дров.

— Бессмысленны слезы,

Бравада, угрозы

Ногою за краем

Мы все умираем.

Нет, слов утешенья

Не скрыто в ученьях,

Наш горек конец,

И жатвы ждет жнец.

Приоткрыв дверь ещё на полдюйма, Скабиор сумел разглядеть комнату — кажется, одну из малых гостиных — освещённую лишь неверным светом камина. В стоящем к нему вполоборота кресле расположился мужчина в простой тёмной мантии, чьё лицо было скрыто в тени, а сам он сидел, закинув ногу на ногу и устроив на коленях гитару. Рядом с креслом валялась пара пустых бутылок из-под шампанского — очень хорошего шампанского, насколько мог разобрать Скабиор — и стояла ещё одна, уже початая, но пока ещё почти полная.

— Не сыщешь пути

Силки расплести,

Нет смысла бежать

Нам всем — умирать.

Коль скоро поминки -

Играй на волынке,

Иль цинтру сжимая,

Ты пой, умирая.

Мужчина пел задумчиво и печально, мягко перебирая гитарные струны. Пел, словно рассказывал об их общем будущем — просто рассказывал, считая его чем-то вполне естественным и даже обыденным. И от того, с каким философским спокойствием он принимал эту неизбежную истину, у Скабиора по позвоночнику побежали мурашки, и он решил, что ему стоит уйти, очень уж этот гимн умиранию походил на какую-то странную ворожбу — но вместо этого приоткрыл дверь ещё сильнее и продолжал слушать.

— Умрем же, танцуя,

С друзьями пируя,

И с кубком в руках

Рассыплемся в прах.

О, смерть так жестока —

Обманет до срока.

Растопчет, унизит

И час свой приблизит.

Мужчина вдруг повернул голову, и их взгляды пересеклись. Скабиор похолодел: сейчас, когда огонь осветил лицо менестреля, он узнал его.

Рабастан Лестрейндж. Не Родольфус, конечно, но, как говорится, небольшой выбор между двумя гнилыми яблоками. Однако сбегать сейчас было уже попросту стыдно — и Скабиор, напротив, распахнул дверь и вошёл. К его удивлению, младший Лестрейндж кивнул ему, словно бы приглашая, и продолжил петь, но теперь уже глядя вошедшему прямо в глаза и так, как будто каждое слово, каждая интонация предназначались именно для него:

— В бреду и в тумане

Себя лишь обманем.

Ты, скорбный умом,

Заснешь смертным сном.

И детство, и зрелость,

И юности смелость -

Все в пепел сгорает

Нас смерть забирает.

Скабиор, как заворожённый, подходил всё ближе и ближе. В конце концов, остановившись прямо перед Лестрейнджем, он замер, пристально разглядывая его и вслушиваясь в странные слова песни и тихий, вкрадчивый перезвон струн, иногда сменяющийся резкими взрывными аккордами. Когда-то Рабастан, вероятно, был очень хорош собой, но Азкабан забрал его красоту, сделав черты резкими и лишив лицо красок. Руки его, худые и бледные, были очень ухоженными, и на большом пальце левой сверкало багрянцем тяжёлое золотое кольцо с крупным камнем — слишком тёмным для рубина, решил Скабиор, скорее, гранат или, может, шпинель… впрочем, он не настолько хорошо разбирался в камнях, чтобы судить вот так, издали. Этот багровый отблеск напомнил ему ту сцену, свидетелем которой, он сам того не желая, случайно стал, и от этого воспоминания его немедленно затошнило: как-то под утро он заглянул к Грейбеку в палатку и увидел там молодую и красивую женщину в остатках маггловских тряпок — мёртвую и… как бы это точнее сказать… выпотрошенную. Сам хозяин стоял ко входу спиной — и когда, услышав шаги, обернулся, Скабиор увидел у него в руках странный тёмный кусок того, в чём почти сразу опознал печень. Лицо и руки Грейбека были в крови — он ухмыльнулся и, облизнувшись, демонстративно вонзил в сочащуюся красным плоть свои крупные желтоватые зубы.