La Passacaglia della Vita

Скабиора тогда замутило — так сильно, что он, чтобы хоть немного прийти в себя, впился в нижнюю губу зубами с такой силой, что прокусил её и машинально слизал выступившую на ней кровь — и, ощутив языком её солоновато-железистый привкус, услышал насмешливо-хриплое:

— Ну зачем же свою. В ней ещё много, — Грейбек кивнул на женское тело и сделал издевательский приглашающий жест. Скабиор замотал головой и отступил назад, пятясь, и выскочил из палатки, провожаемый издевательским низким смехом. Его потом долго рвало, и несколько дней тошнило от одного запаха крови, в тот момент показавшегося ему отвратительным, но в то же время привычно зовущим и до одури возбуждающим, и от этого — ещё более тошнотворным. Впрочем, больше никаких последствий эта история для него не имела: при следующей встрече Грейбек вёл с ним себя как обычно, словно и не было ничего…

— Здоров или болен,

Твой век — твоя доля

И немощь и сила

Ведут нас в могилу.

Голос Лестрейнджа-младшего звучал теперь почти нежно и даже ласково, а взгляд его ярко-карих глаз был полон сочувствия и утешения — так смотрят на умирающих, но ещё живых, обречённых на скорую и мучительную смерть близких. Рабастан слегка улыбался, и при виде этой светлой, печальной и абсолютно потусторонней улыбки Скабиор вдруг вспомнил, как впервые убил, будучи ещё подростком — в драке. Он сам не знал, как у него в руках тогда оказался нож, но помнил ощущение твёрдой спасительной рукоятки, помнил, как выхватил его, но особенно ярко он помнил ни на что не похожий влажный звук рассекаемой плоти и ту неожиданную лёгкость, с которой нож вошёл в тело. А ещё запах, оглушающе резкий запах свежей, живой человеческой крови, которая текла по его рукам — тёмная и горячая — на грязную мостовую. Больше в его памяти ничего не осталось — только восхитительное пьянящее марево, окутавшее его сознание, смесь восторга, азарта и силы, да быстрые точные удары, которыми он вгонял и вгонял нож в ещё живое и даже сопротивляющееся, но уже обречённое на смерть тело врага.

— Ты мнишь — далека

Костлявой рука.

Как сдавит в груди -

Смерть ждет впереди.

Ты знал наперед,

Что час твой пробьёт.

В глазах гаснет свет:

Тебя больше нет.

Лестрейндж замолчал, наконец, но ещё какое-то время перебирал струны — а потом, всё так же не отводя взгляда от глаз Скабиора, спросил:

— Боитесь смерти?

— Боюсь, — почему-то честно ответил ему Скабиор, выныривая из дымки воспоминаний.

— Тогда бегите отсюда, — еле заметно улыбнулся Лестрейндж, опуская руку и обхватывая своими длинными худыми пальцами горлышко стоящей бутылки. — Здесь нет и не будет уже ничего другого.

Он поднял бутылку и неожиданно протянул её собеседнику. А потом спросил вдруг без всякого перехода:

— Хотите увидеть своего волка?

— Что? — севшим вдруг голосом переспросил Скабиор, рука которого замерла на полпути к бутылке.

— Я могу нарисовать его для вас, — пояснил Лестрейндж. — Хотите?

— Нарисовать? — тупо переспросил Скабиор.

Рабастан кивнул:

— Я художник. Я никогда прежде не рисовал оборотней, но сейчас я вижу вашего зверя и мог бы перенести его на пергамент. Хотите увидеть?

— Хочу, — недоверчиво произнес Скабиор, забирая, наконец, бутылку из его руки — их пальцы на мгновенье соприкоснулись, и он вздрогнул, ощутив холод тонкой сухой кожи волшебника.

— Тогда посидите недолго, — попросил Лестрейндж, бережно пристраивая гитару сбоку от своего кресла и одним лёгким взмахом палочки, освобожденной из плена бумажных страниц, придвигая к камину второе. Затем, призвав к себе изящный этюдник светлого дерева, устроил его у себя на коленях. Один из многочисленных чистых листов пергамента, устилавших пол, плавно поднялся в воздух и, прошелестев мимо Скабиора, опустился прямо на крышку этюдника. Рабастан вернул свою волшебную палочку на прежнее место, достал из этюдника кусочек чего-то чёрного и смерил Скабиора, уже устроившегося в соседнем кресле, пристальным острым взглядом. Поглядел на пергамент, задумался — и провёл по нему жирную чёрную линию. «Уголь», — сообразил Скабиор, во все глаза глядя, как, повинуясь быстрым точным движениям Рабастана, на листе возникает волчья морда: сперва глаза, потом лоб, уши… нос, слегка оскаленные зубы, длинный влажный язык… Волк вдруг повёл ушами, и Скабиор вздрогнул от того, настолько естественным и живым было это движение. А Лестрейндж продолжал рисовать, глядя то на пергамент, то на свою модель — и взгляд его, внешне затуманенный и отрешённый, казалось, проникал в самую суть сидящего напротив него оборотня, различая за человеческой оболочкой иную, звериную сущность. Вот зверь обрёл передние лапы, вот спину и поджарый, покрытый короткой шерстью живот…