Фандом: Гарри Поттер. Memento mori — в последний год Второй магической войны эти слова были очень близки некоторым обитателям Малфой-мэнора. И они помнили… и даже находили в этой близости надежду и утешение.
Добавить в моё избранное
10 мин, 8 сек 13256
Рисунок был чёрно-белым, но Скабиору казалось, что он видит окрас — наверное, это была иллюзия, питаемая его воспоминаниями о том единственном разе, когда он обращался под аконитовым и запомнил удивившую его светлую окраску собственных лап.
Последним был хвост — длинный, пушистый, спокойно опущенный, которым волк, едва тот был закончен, раздражённо махнул. Но Лестрейндж не останавливался — он дорисовывал и дорисовывал что-то быстрыми и мелкими штрихами, сжимая в пальцах теперь уже не кусочек угля, а карандаш. И вдруг в один миг его быстрые штрихи придали рисунку объём, и зверь на нём стал настолько реальным, что казалось, ещё мгновенье — и он выпрыгнет в комнату. Волк оскалился и… зарычал, вполне отчётливо и неприязненно, клацнув зубами — Скабиору внезапно стало жутко от мысли, что он сейчас схватит зубами стремительно и легко порхающую совсем рядом с ним руку своего создателя. И когда зверь действительно попытался это сделать, Скабиор, поддавшись самому ему непонятному порыву, метнулся вперёд и стремительным точным ударом оттолкнул руку художника от острых зубов. Лестрейндж обжёг его яростным, почти ненавидящим взглядом и с неожиданной силой ударил по руке, яростно прошипев:
— Не мешайте!
— Он вас чуть не…
Скабиор осёкся, сообразив, какую дичь только что едва не сказал и, как ни странно, ничуть не обидевшись за удар, сел назад, растирая ноющее место ушиба. А волк на рисунке бесновался, пытаясь схватить породившую его руку, однако каким-то мистическим образом всё время промахивался в самый последний момент. Наконец, Лестрейндж остановился и, отняв пальцы от пергамента, с отстранённой полуулыбкой оглядел свою удивительную работу — а потом внезапно сделал то, от чего Скабиор снова похолодел, а все волоски у него на теле поднялись дыбом: лёгким взмахом палочки порезал себе ладонь и занес её над пергаментом. Тягучая капля упала точно в раскрытую волчью пасть — и пропала, бесследно впитавшись в рисунок. А волк облизнулся и поглядел куда-то наверх — и оттуда к нему в рот упала ещё одна капля крови, а потом ещё и ещё, и волк пил их, подставляя им морду: он глотал их жадно и голодно, но никак не мог ими насытиться.
А потом Рабастан таким же лёгким и явно привычным движеньем залечил свой порез и протянул рисунок Скабиору.
— Вас он не тронет, — сказал он с улыбкой. — И простите, что вас ударил, но я не выношу, когда мне мешают работать.
Скабиор взял пергамент — волк уставился прямо на него, а потом завилял хвостом и повёл ушами. Они смотрели друг другу в глаза, человек и нарисованный волк, и первому вдруг показалось, что животное это куда более реально, нежели он — и, быть может, это как раз он сам и есть рисунок, на который глядит настоящий и живой зверь. Дёрнувшись, Скабиор отбросил пергамент, однако тот не упал, а плавно вернулся к художнику — который, тем временем, уже вытер вымазанные углём пальцы, убрал рисовальные принадлежности и вновь обнял гитару.
— Если хотите жить — бегите отсюда. Вы-то можете, — серьёзно проговорил Рабастан, мягко касаясь струн. И снова негромко запел, осторожно опустив свой рисунок туда, где прежде стояла початая бутылка шампанского, которую так и сжимал в руках не сделавший из неё ни глотка Скабиор:
— Не тешься обманом,
Что век нескончаем.
В земной круговерти
Подвластны все смерти.
Жизнь — как сновиденье
Дана в наслажденье,
Лишь миг счастье длится,
От смерти не скрыться.
Ушёл Скабиор не сразу — лишь когда вновь прозвучал последний куплет, и Лестрейндж продолжил песню сначала на сей раз по-итальянски. Теперь слов Скабиор не понимал и сумел, наконец, заставить себя тихо встать и уйти, очень стараясь ступать совершенно бесшумно и позабыв о шампанском, которое так и сжимал в руках. И уже от двери бросил последний взгляд на лежащего на рисунке волка, с тоской глядящего куда-то за его край, и пожалел, что оставил там его одного — однако вернуться за ним не рискнул.
Но забыть эту тоску в глазах пусть и изображённого чужою рукой, но все же его собственного зверя Скабиор не сумел — и под утро не выдержал и вернулся. Гостиная была пуста — камин к этому моменту уже погас, а угли подёрнулись пеплом. Скабиор, вошел и медленно пересёк комнату, а затем поднял валявшийся, там же где и упал, лист пергамента. Нарисованный волк подпрыгнул и ткнулся мордой в палец Скабиора, и тот с коротким смешком почесал волка между ушей, а затем, свернув рисунок в узкую трубку, спрятал его во внутренний карман своего пальто.
Последним был хвост — длинный, пушистый, спокойно опущенный, которым волк, едва тот был закончен, раздражённо махнул. Но Лестрейндж не останавливался — он дорисовывал и дорисовывал что-то быстрыми и мелкими штрихами, сжимая в пальцах теперь уже не кусочек угля, а карандаш. И вдруг в один миг его быстрые штрихи придали рисунку объём, и зверь на нём стал настолько реальным, что казалось, ещё мгновенье — и он выпрыгнет в комнату. Волк оскалился и… зарычал, вполне отчётливо и неприязненно, клацнув зубами — Скабиору внезапно стало жутко от мысли, что он сейчас схватит зубами стремительно и легко порхающую совсем рядом с ним руку своего создателя. И когда зверь действительно попытался это сделать, Скабиор, поддавшись самому ему непонятному порыву, метнулся вперёд и стремительным точным ударом оттолкнул руку художника от острых зубов. Лестрейндж обжёг его яростным, почти ненавидящим взглядом и с неожиданной силой ударил по руке, яростно прошипев:
— Не мешайте!
— Он вас чуть не…
Скабиор осёкся, сообразив, какую дичь только что едва не сказал и, как ни странно, ничуть не обидевшись за удар, сел назад, растирая ноющее место ушиба. А волк на рисунке бесновался, пытаясь схватить породившую его руку, однако каким-то мистическим образом всё время промахивался в самый последний момент. Наконец, Лестрейндж остановился и, отняв пальцы от пергамента, с отстранённой полуулыбкой оглядел свою удивительную работу — а потом внезапно сделал то, от чего Скабиор снова похолодел, а все волоски у него на теле поднялись дыбом: лёгким взмахом палочки порезал себе ладонь и занес её над пергаментом. Тягучая капля упала точно в раскрытую волчью пасть — и пропала, бесследно впитавшись в рисунок. А волк облизнулся и поглядел куда-то наверх — и оттуда к нему в рот упала ещё одна капля крови, а потом ещё и ещё, и волк пил их, подставляя им морду: он глотал их жадно и голодно, но никак не мог ими насытиться.
А потом Рабастан таким же лёгким и явно привычным движеньем залечил свой порез и протянул рисунок Скабиору.
— Вас он не тронет, — сказал он с улыбкой. — И простите, что вас ударил, но я не выношу, когда мне мешают работать.
Скабиор взял пергамент — волк уставился прямо на него, а потом завилял хвостом и повёл ушами. Они смотрели друг другу в глаза, человек и нарисованный волк, и первому вдруг показалось, что животное это куда более реально, нежели он — и, быть может, это как раз он сам и есть рисунок, на который глядит настоящий и живой зверь. Дёрнувшись, Скабиор отбросил пергамент, однако тот не упал, а плавно вернулся к художнику — который, тем временем, уже вытер вымазанные углём пальцы, убрал рисовальные принадлежности и вновь обнял гитару.
— Если хотите жить — бегите отсюда. Вы-то можете, — серьёзно проговорил Рабастан, мягко касаясь струн. И снова негромко запел, осторожно опустив свой рисунок туда, где прежде стояла початая бутылка шампанского, которую так и сжимал в руках не сделавший из неё ни глотка Скабиор:
— Не тешься обманом,
Что век нескончаем.
В земной круговерти
Подвластны все смерти.
Жизнь — как сновиденье
Дана в наслажденье,
Лишь миг счастье длится,
От смерти не скрыться.
Ушёл Скабиор не сразу — лишь когда вновь прозвучал последний куплет, и Лестрейндж продолжил песню сначала на сей раз по-итальянски. Теперь слов Скабиор не понимал и сумел, наконец, заставить себя тихо встать и уйти, очень стараясь ступать совершенно бесшумно и позабыв о шампанском, которое так и сжимал в руках. И уже от двери бросил последний взгляд на лежащего на рисунке волка, с тоской глядящего куда-то за его край, и пожалел, что оставил там его одного — однако вернуться за ним не рискнул.
Но забыть эту тоску в глазах пусть и изображённого чужою рукой, но все же его собственного зверя Скабиор не сумел — и под утро не выдержал и вернулся. Гостиная была пуста — камин к этому моменту уже погас, а угли подёрнулись пеплом. Скабиор, вошел и медленно пересёк комнату, а затем поднял валявшийся, там же где и упал, лист пергамента. Нарисованный волк подпрыгнул и ткнулся мордой в палец Скабиора, и тот с коротким смешком почесал волка между ушей, а затем, свернув рисунок в узкую трубку, спрятал его во внутренний карман своего пальто.
Страница 3 из 3
