И разразилась гроза…

Оказывается, эта Дервент — единственная в магической Британии, кто знает достаточно, чтобы снять то, что сделала с ними Грейнджер.

Да что она вообще с ними сотворила?

О! Изменила им память! Они не знают, кто они такие, не знают, что у них есть дочь, но, со слов Поттера, имеют целый набор альтернативных воспоминаний и ведут совершенно полноценную жизнь где-то в Австралии, занимаясь каким-то маггловским ремеслом. И чтобы вернуть Грейнджеров — родителей всезнайки, требуется помощь главной целительницы Мунго. Ни больше ни меньше.

Да уж. Они говорят не об Обливиэйте, это гиппогриф совершенно другой окраски. Что ж, оказывается, Грейнджер в десять раз круче, чем он считал.

До конца не понятно, но, похоже, что она сможет вернуть родителей только после всех судов, они — что-то вроде заложников.

В нем вопреки всему шевелится сочувствие. Но он безжалостно его подавляет: она просто никто, как она смеет там, в министерстве, глазеть в думосборы. Это вообще не ее ебаного грязнокровного ума дело. Да от одной этой мысли он чувствует себя более униженным, чем даже если бы его провели по Косому переулку в чем мать родила. Она будет знать все, все о нем и его семье… Это не ее дело. Ей вообще здесь не место. Если бы Темный Лорд выиграл войну…

Он запрещает себе ступать на эту тропу, потому что в конце ее — безумие, не говоря уж о кошмарах, которые и так переполняют его сны. И они не спрашивают у него разрешения, когда овладевают им.

Он вынимает письмо матери и перечитывает еще раз, пытаясь придумать, как, не раскрывая своих тайн, успокоить ее. Она спрашивает, что с ним не так, и Драко на сто процентов уверен в том, что лучше ей не знать. В любом случае, помочь она ничем не сможет.

В середине дня приходит Лонгботтом с двумя бутылками сливочного пива и коробкой сладостей из Сладкого Королевства, выставляет все это на стол и говорит:

— С Днем Рождения, Драко.

Открывает бутылки и одну из них вручает ему, поднимая другую со словами:

— Долгих лет жизни.

Кстати, сладости в коробке его любимые. У Лонгботтома, должно быть, хорошая сеть осведомителей, думает он, забывая, что открывал посылки из дома, чтобы одарить свою свиту в Слизерине, на виду у всего Большого Зала.

— Спасибо, Невилл, — говорит он.

Лонгботтом по умолчанию считает, что они теперь называют друг друга по именам, а у Драко не хватает запала, чтобы возражать.

Сливочное пиво слабенькое, более сладкое, чем опьяняющее, но зато оно хорошо согревает. Он не забывает, что его мать и отец в Азкабане и что он сам под домашним арестом, но на минутку он может сделать вид, что ему нравится Лонгботтом. Он берет шоколадную лягушку и передвигает коробку на другой край стола.

— Вот, угощайся.

Лонгботтом улыбается и берет еще одну шоколадную лягушку.

Драко разворачивает свою и стонет, рассмотрев карточку. Гребаный Дамблдор.

Вечер Дня Рождения еще хуже. Он ходит взад-вперед, размышляя о письме матери, снова и снова набрасывая в мыслях ответ. В смятении он пытается вычислить, что в предыдущих посланиях выдало его: оборот, пауза, вздох? Если бы он только знал, какую совершил ошибку, то попытался бы ее не повторить. Он старается не думать о письме отца, на которое, на первый взгляд, ответить легче, но только потому, что у отца меньше возможностей поймать его на скрытности или даже на прямой лжи. Его возможности… Похоже, он теряет рассудок. Нет, Драко не хочет об этом думать.

В Азкабан вернулись Дементоры. Он читал об этом в Пророке несколько недель назад и старается об этом не думать. Это его слишком пугает.

Он пялится в окно на сумеречное небо и жалеет, что не может взять гоночную метлу, чтобы просто всю ночь летать до изнеможения. Но мадам Помфри пока не разрешает ему из-за гребаных проблем с магией.

Уже двенадцатый час, отбой был давно, но Лонгботтом вдруг возникает в дверях его убогого стойла, чтобы спросить, хорошо ли он себя чувствует.

Соврать бы привычно, но выдавить из себя «правильный» ответ почему-то не получается.

— Нет, — он трясет головой. А потом его шокируют собственные слова: — Мне пришло письмо от матери.

Ему не нужно говорить, что это письмо полно беспокойства.

— Ты сможешь уснуть? — спрашивает Лонгботтом.

— Не знаю.

Как только Драко это произносит, весь ужас, который он пытался подавить, вырывается на поверхность.

— Я даже сидеть спокойно не в состоянии.

Он измотан, но мысли мечутся по кругу, как испуганные мыши. Тогда Лонгботтом ведет его к койке, садится на стул у постели и гладит его по волосам — его жалким обкромсанным волосам. Ужасно стыдно, что слезы просачиваются из-под сомкнутых век. Из-за них расплывается сводчатый потолок больничного крыла.

Он ложится на бок и сворачивается калачиком, обнимая колени. У него на плече теплая рука.