Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
Добавить в моё избранное
269 мин, 28 сек 12744
На Астрономической башне его палочка направлена на Дамблдора, рука не перестает трястись, а голос срывается, и он даже не может призвать необходимую для убивающего заклятия ненависть. А уж его не подделать, не подменить ненависть страхом. Авада требует истиной враждебности, а он не может призвать ее. Добрый голос старика разверзает перед ним все новые бездны: его ужас за мать и за себя, страшный перепутанный клубок терзаний из-за самого убийства, угрызения совести из-за чуть не погибшей Кэти Белл, которую он даже не знает, и ненавистного Рона Уизли, которого он, тем не менее, не хотел убивать…
Провал уровнем ниже.
Поезд. Череда проклятий превратила его в беззащитную студенистую массу, нечто вроде лишенного кожи слизняка, и по нему топчутся поттеровские дружки…
Что-то резко дергает его за локоть.
— Прячься за меня! — в милях наверху говорит безнадежно неприятный голос.
Железный крюк или коготь хватает за руку выше локтя и швыряет его, — россыпь костей и разлагающуюся плоть, ведь он уже мертв и гниет, — пока он не ударяется обо что-то твердое с такой силой, что из легких вышибает воздух. Падает на землю. Как долго это еще останется землей? Ведь внизу под ней ярусы ада. Он, должно быть, жив, если в легких был воздух. Он, должно быть, мертв, ведь он гниет, насквозь прогнил, настолько, что даже черви не тронут его.
Голос там, в мире живых, непреклонен:
— И оставайся там. Я с этим разберусь.
Провал уровнем ниже, и вот он — мелкое дрожащее существо, его снова и снова впечатывают в каменный пол, а потом он опять приходит в себя. На радость его злейших врагов горит мокрое от слез лицо. Все они смеются, кроме грязнокровки, а она смотрит с жалостью (и по-своему, это даже хуже). Он даже не может нормально встать, ноги подгибаются и не держат. Он проползает три или четыре шага, прежде чем ему удается собрать себя воедино, чтобы встать… вот только в этом закольцованном кошмаре он вечно ползает на глазах у тех, кто его ненавидит, кто смеется над ним…
А потом необъяснимым образом кошмарное падение приостанавливается, ледяная безнадежность отступает, и его снова согревает солнце. Остались лишь склизкое послевкусие и налипшая, как озерная тина, неотвязная уверенность в собственной никчемности.
Справа и слева кто-то пытается поднять его под руки. Странно, но у этого кого-то четыре руки и два голоса.
За закрытыми глазами все еще темно, потому что их заслоняют его собственные ладони. Смутная уверенность, что у него все еще есть лицо. Он приходит в себя и ощущает кости лба, и скулы, и щеки, выдающиеся косточки запястий, прикасающуюся к лицу ладонь. Кости скрепляет плоть, значит, он не мертв и не сгнил.
Он пытается заговорить, но выходит лишь невнятный лепет, зубы стучат друг о друга, вокруг все дрожит и колеблется.
— Не трудись говорить, — произносит грубый, но бесконечно добрый голос с сильным северным акцентом.
— Мобиликорпус? — спрашивает другой, более высокий, неприятный, но успокаивающе компетентный.
— Нет, я думаю, он сможет идти.
Две руки, мужская и женская, смыкаются вокруг его талии и, обняв друг друга, держат его посередине.
— Обратно в замок, быстрым шагом, — говорит незнакомый голос в милях от него. — С вами хочет поговорить директор. И, похоже, что министр тоже.
— Бродячие дементоры, — шепотом, не для него, объясняет голос заучки-Грейнджер. Рука Невилла гладит его по спине сверху вниз, один теплый пасс за другим. День назад, полдня назад, до анафемы мадам Розмерты и нападения теней, подобные прикосновения всколыхнули бы в нем такую волну жаркой дрожи и сладкого тянущего напряжения, что он и вздохнуть бы не мог. Теперь же он лишь пытается согреться, свернувшись калачиком вокруг еще оставшейся в этом мире толики тепла. Мускулы сводит от напряжения, и невозможно вообразить, что энергии может хватить еще и на желание.
Матрас прогибается, когда кто-то подсаживается у внутренней стороны его скрюченного тела, и по другую сторону пустоты он ощущает еще чье-то тепло. Снова Грейнджер. На этот раз она обращается к нему.
— Все в порядке. Министр об этом знает, и они не смогут проникнуть в Хогвартс.
Тепло на плече — должно быть, ее рука, потому что обе руки Невилла заняты тем, что гладят его по спине, согревая сквозь мантию. Невиллов голос монотонно шепчет увещевания. Слова такие теплые и ласковые, что это, должно быть, ложь. Драко бьет озноб, внутри все заледенело. Он стягивает рукава, чтобы хоть немного согреться.
До его губ дотрагиваются пальцы:
— Мадам Помфри оставила тебе шоколад.
Он стискивает челюсти и сжимает губы, чтобы из него не высосали душу. Он знает, как это происходит, его не проведешь.
— Погладь его по волосам, — шепчет Невилл. — Иногда это помогает.
Тепло рядом с ним сдвигается, и он чувствует, как чьи-то ладони одна за другой проводят по волосам.
Провал уровнем ниже.
Поезд. Череда проклятий превратила его в беззащитную студенистую массу, нечто вроде лишенного кожи слизняка, и по нему топчутся поттеровские дружки…
Что-то резко дергает его за локоть.
— Прячься за меня! — в милях наверху говорит безнадежно неприятный голос.
Железный крюк или коготь хватает за руку выше локтя и швыряет его, — россыпь костей и разлагающуюся плоть, ведь он уже мертв и гниет, — пока он не ударяется обо что-то твердое с такой силой, что из легких вышибает воздух. Падает на землю. Как долго это еще останется землей? Ведь внизу под ней ярусы ада. Он, должно быть, жив, если в легких был воздух. Он, должно быть, мертв, ведь он гниет, насквозь прогнил, настолько, что даже черви не тронут его.
Голос там, в мире живых, непреклонен:
— И оставайся там. Я с этим разберусь.
Провал уровнем ниже, и вот он — мелкое дрожащее существо, его снова и снова впечатывают в каменный пол, а потом он опять приходит в себя. На радость его злейших врагов горит мокрое от слез лицо. Все они смеются, кроме грязнокровки, а она смотрит с жалостью (и по-своему, это даже хуже). Он даже не может нормально встать, ноги подгибаются и не держат. Он проползает три или четыре шага, прежде чем ему удается собрать себя воедино, чтобы встать… вот только в этом закольцованном кошмаре он вечно ползает на глазах у тех, кто его ненавидит, кто смеется над ним…
А потом необъяснимым образом кошмарное падение приостанавливается, ледяная безнадежность отступает, и его снова согревает солнце. Остались лишь склизкое послевкусие и налипшая, как озерная тина, неотвязная уверенность в собственной никчемности.
Справа и слева кто-то пытается поднять его под руки. Странно, но у этого кого-то четыре руки и два голоса.
За закрытыми глазами все еще темно, потому что их заслоняют его собственные ладони. Смутная уверенность, что у него все еще есть лицо. Он приходит в себя и ощущает кости лба, и скулы, и щеки, выдающиеся косточки запястий, прикасающуюся к лицу ладонь. Кости скрепляет плоть, значит, он не мертв и не сгнил.
Он пытается заговорить, но выходит лишь невнятный лепет, зубы стучат друг о друга, вокруг все дрожит и колеблется.
— Не трудись говорить, — произносит грубый, но бесконечно добрый голос с сильным северным акцентом.
— Мобиликорпус? — спрашивает другой, более высокий, неприятный, но успокаивающе компетентный.
— Нет, я думаю, он сможет идти.
Две руки, мужская и женская, смыкаются вокруг его талии и, обняв друг друга, держат его посередине.
— Обратно в замок, быстрым шагом, — говорит незнакомый голос в милях от него. — С вами хочет поговорить директор. И, похоже, что министр тоже.
— Бродячие дементоры, — шепотом, не для него, объясняет голос заучки-Грейнджер. Рука Невилла гладит его по спине сверху вниз, один теплый пасс за другим. День назад, полдня назад, до анафемы мадам Розмерты и нападения теней, подобные прикосновения всколыхнули бы в нем такую волну жаркой дрожи и сладкого тянущего напряжения, что он и вздохнуть бы не мог. Теперь же он лишь пытается согреться, свернувшись калачиком вокруг еще оставшейся в этом мире толики тепла. Мускулы сводит от напряжения, и невозможно вообразить, что энергии может хватить еще и на желание.
Матрас прогибается, когда кто-то подсаживается у внутренней стороны его скрюченного тела, и по другую сторону пустоты он ощущает еще чье-то тепло. Снова Грейнджер. На этот раз она обращается к нему.
— Все в порядке. Министр об этом знает, и они не смогут проникнуть в Хогвартс.
Тепло на плече — должно быть, ее рука, потому что обе руки Невилла заняты тем, что гладят его по спине, согревая сквозь мантию. Невиллов голос монотонно шепчет увещевания. Слова такие теплые и ласковые, что это, должно быть, ложь. Драко бьет озноб, внутри все заледенело. Он стягивает рукава, чтобы хоть немного согреться.
До его губ дотрагиваются пальцы:
— Мадам Помфри оставила тебе шоколад.
Он стискивает челюсти и сжимает губы, чтобы из него не высосали душу. Он знает, как это происходит, его не проведешь.
— Погладь его по волосам, — шепчет Невилл. — Иногда это помогает.
Тепло рядом с ним сдвигается, и он чувствует, как чьи-то ладони одна за другой проводят по волосам.
Страница 22 из 73
