Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
Добавить в моё избранное
269 мин, 28 сек 12661
— Меня зовут Драко, — сказал он, стараясь не опускать взгляд, потому что, в конце концов, он был сыном Люциуса Малфоя. Она рассмеялась и подмигнула ему.
— На данный момент ты самый симпатичный из них, — она склонила голову на сторону и оценивающе оглядела его: — Могу поклясться, что ты играешь в квиддич.
Это была знакомая территория, и робость понемногу отпустила его.
— Я только на первом курсе. Но, да. На втором, отец говорит, я буду играть за факультетскую команду. Ловцом. Он мне купит собственную гоночную метлу.
— О, ну тогда мы найдем общий язык, — сказала она, — если будешь хорошо себя вести.
Хорошее поведение, как выяснилось, заключалось в том, чтобы кратко пересказывать ей ход всех квиддичных матчей, в которых участвовала команда факультета, время от времени выслушивать жалобы на лицемерного старосту, который в 1940-ых перевесил портрет ее команды в этот темный угол (кажется, он был недоволен тем, что ведьмы играют в квиддич), и смеяться над тем, что, как он сейчас понимает, было довольно откровенным флиртом. Среди прочего она как-то вслух заявила, что, если бы она могла выйти из портрета, то уж попыталась бы скинуть его с метлы.
Нет, это был не просто флирт. Фразочка насчет того, что она бы скинула его с метлы, будоражила воображение, но это еще было самое безобидное. Со временем она стала отпускать такие двусмысленности, что воспоминания о некоторых из них все еще вгоняют его в краску. Удивительно, но эта хулиганка действительно была в него влюблена. Удивительно, потому что он был живым мальчиком, а она была девушкой с зачарованного портрета. Правда, она сердилась на него за слово «грязнокровка», которое, как она сказала, не должно сходить с уст хороших чистокровных мальчиков.
Когда он вернулся после летних каникул в начале четвертого курса, то рассказал ей смешную историю о том, как Пожиратели Смерти явились на Кубок по квиддичу, чтобы развлечься травлей магглов. Она вспыхнула, потом побледнела и с тех пор никогда больше с ним не разговаривала. Он подозревает, что причина в том, что он сболтнул лишнее, намекнув, что его отец был среди этих фигур в масках и что он сам со временем с удовольствием вольется в их ряды.
Он спросил о ней отца: Эмили Чаттокс, класс 1911 года, отбивала в непобедимой слизеринской команде между 1900-ми и 1910-ми. К его удивлению, отец заледенел так же, как когда говорил об отсутствии уважения к древней магической крови, и сказал ему, что она совершила нечто неподобающее для чистокровной ведьмы, а потом была замешана в маггловском скандале, и что Драко больше никогда не должен произносить ее имя в его присутствии.
Подразумевалось, что где-то там, в тумане времен крылось оскорбление для Семьи, но Драко не посмел расспрашивать о подробностях.
Он стоит перед портретом, откровенно разглядывая ее, пока она болтает с кем-то из своей команды. Она не менее сексапильна, чем раньше: слизеринка, спортсменка (отбивала!) и чистокровная, похожая на орлицу, с хулиганским чувством юмора. (На все сто.)
У нее великолепная копна волос. Они каскадом спускаются на зеленую форменную мантию, такие же темные, как у Пэнси, но длиной в несколько футов. Он даже как-то показал портрет Пэнси, чтобы убедить ее отрастить такую же гриву вместо приглаженного каре. Хотелось взвесить в руках тяжесть этих темных волос. Пэнси, конечно же, отказалась и высмеяла его.
В образе Эмили, насколько он понимает, маггловское сочетается с магическим. Под квиддичной формой на ней узкая юбка до лодыжек образца 1911 года. Под этой архаичной, но тем не менее кокетливой одеждой он отмечает линии довольно ладной фигуры — полная грудь и изящные лодыжки (опять же, как и у Пэнси).
Хотел бы он, чтобы мысли не возвращались к Пэнси. Нет, он не будет об этом думать. Он прикидывает, не попробовать ли уговорить Пэнси с ним побаловаться, когда они вернутся, и решает, что не вынесет унижения, если она откажет. Похоже, она влюблена в этого скользкого сукиного сына Забини, который вечно насмехается над ним, словно бы подначивая на деле доказать свою приверженность пожирательским идеалам. Да, Забини уже давно вот так ухмыляется, не так ли? И это жутко бесит.
Драко решает принять горячую ванну и как следует подрочить, чтобы прочистить мозги, а потом пойти в библиотеку. Его уже тошнит от гостиной, век бы ее не видеть.
В худшие времена приходится прилагать усилия, чтобы казаться невозмутимым. Драко помнит адское лето после пятого курса, когда отца отправили в Азкабан. Когда он утром вставал, мать уже бодрствовала. Она сидела за завтраком и приятно улыбалась, ее длинные блестящие волосы струились по плечам. Облаченная в лучшую мантию, она разливала кофе под разговоры о том, как погода влияет на розовый сад, и о том, чем Драко нужно заниматься, чтобы подготовиться к следующему школьному году. Даже тогда его впечатляло достоинство, с которым она держалась в тяжелые времена.
— На данный момент ты самый симпатичный из них, — она склонила голову на сторону и оценивающе оглядела его: — Могу поклясться, что ты играешь в квиддич.
Это была знакомая территория, и робость понемногу отпустила его.
— Я только на первом курсе. Но, да. На втором, отец говорит, я буду играть за факультетскую команду. Ловцом. Он мне купит собственную гоночную метлу.
— О, ну тогда мы найдем общий язык, — сказала она, — если будешь хорошо себя вести.
Хорошее поведение, как выяснилось, заключалось в том, чтобы кратко пересказывать ей ход всех квиддичных матчей, в которых участвовала команда факультета, время от времени выслушивать жалобы на лицемерного старосту, который в 1940-ых перевесил портрет ее команды в этот темный угол (кажется, он был недоволен тем, что ведьмы играют в квиддич), и смеяться над тем, что, как он сейчас понимает, было довольно откровенным флиртом. Среди прочего она как-то вслух заявила, что, если бы она могла выйти из портрета, то уж попыталась бы скинуть его с метлы.
Нет, это был не просто флирт. Фразочка насчет того, что она бы скинула его с метлы, будоражила воображение, но это еще было самое безобидное. Со временем она стала отпускать такие двусмысленности, что воспоминания о некоторых из них все еще вгоняют его в краску. Удивительно, но эта хулиганка действительно была в него влюблена. Удивительно, потому что он был живым мальчиком, а она была девушкой с зачарованного портрета. Правда, она сердилась на него за слово «грязнокровка», которое, как она сказала, не должно сходить с уст хороших чистокровных мальчиков.
Когда он вернулся после летних каникул в начале четвертого курса, то рассказал ей смешную историю о том, как Пожиратели Смерти явились на Кубок по квиддичу, чтобы развлечься травлей магглов. Она вспыхнула, потом побледнела и с тех пор никогда больше с ним не разговаривала. Он подозревает, что причина в том, что он сболтнул лишнее, намекнув, что его отец был среди этих фигур в масках и что он сам со временем с удовольствием вольется в их ряды.
Он спросил о ней отца: Эмили Чаттокс, класс 1911 года, отбивала в непобедимой слизеринской команде между 1900-ми и 1910-ми. К его удивлению, отец заледенел так же, как когда говорил об отсутствии уважения к древней магической крови, и сказал ему, что она совершила нечто неподобающее для чистокровной ведьмы, а потом была замешана в маггловском скандале, и что Драко больше никогда не должен произносить ее имя в его присутствии.
Подразумевалось, что где-то там, в тумане времен крылось оскорбление для Семьи, но Драко не посмел расспрашивать о подробностях.
Он стоит перед портретом, откровенно разглядывая ее, пока она болтает с кем-то из своей команды. Она не менее сексапильна, чем раньше: слизеринка, спортсменка (отбивала!) и чистокровная, похожая на орлицу, с хулиганским чувством юмора. (На все сто.)
У нее великолепная копна волос. Они каскадом спускаются на зеленую форменную мантию, такие же темные, как у Пэнси, но длиной в несколько футов. Он даже как-то показал портрет Пэнси, чтобы убедить ее отрастить такую же гриву вместо приглаженного каре. Хотелось взвесить в руках тяжесть этих темных волос. Пэнси, конечно же, отказалась и высмеяла его.
В образе Эмили, насколько он понимает, маггловское сочетается с магическим. Под квиддичной формой на ней узкая юбка до лодыжек образца 1911 года. Под этой архаичной, но тем не менее кокетливой одеждой он отмечает линии довольно ладной фигуры — полная грудь и изящные лодыжки (опять же, как и у Пэнси).
Хотел бы он, чтобы мысли не возвращались к Пэнси. Нет, он не будет об этом думать. Он прикидывает, не попробовать ли уговорить Пэнси с ним побаловаться, когда они вернутся, и решает, что не вынесет унижения, если она откажет. Похоже, она влюблена в этого скользкого сукиного сына Забини, который вечно насмехается над ним, словно бы подначивая на деле доказать свою приверженность пожирательским идеалам. Да, Забини уже давно вот так ухмыляется, не так ли? И это жутко бесит.
Драко решает принять горячую ванну и как следует подрочить, чтобы прочистить мозги, а потом пойти в библиотеку. Его уже тошнит от гостиной, век бы ее не видеть.
В худшие времена приходится прилагать усилия, чтобы казаться невозмутимым. Драко помнит адское лето после пятого курса, когда отца отправили в Азкабан. Когда он утром вставал, мать уже бодрствовала. Она сидела за завтраком и приятно улыбалась, ее длинные блестящие волосы струились по плечам. Облаченная в лучшую мантию, она разливала кофе под разговоры о том, как погода влияет на розовый сад, и о том, чем Драко нужно заниматься, чтобы подготовиться к следующему школьному году. Даже тогда его впечатляло достоинство, с которым она держалась в тяжелые времена.
Страница 4 из 73
