И разразилась гроза…

Он смакует ощущение жжения, что сильнее на одних местах и слабее на других, и отказывается от предложенного ею залечивающего заклинания.

Он не может не заметить выражения на ее лице, когда она прекращает быть Невиллом и смотрит на него своими собственными глазами.

— Грейнджер, — вырывается у него, — ты меня не любишь.

Как глупо. Естественно, она его не любит, но она только что оказала ему услугу, как следует его оттрахав. Он старается сгладить вырвавшиеся слова:

— Хочешь, я побуду для тебя Невиллом?

Кем бы ни была та, которой он был вчера, она намного ближе к нему, чем Невилл. Как только он проползает через врата агонии и встает с пола совершенно голый, реакция Грейнджер его смущает. Он никогда не видел такого выражения у нее на лице — нет, простите, он никогда не видел его ни на чьем лице — радость на грани священного ужаса. Так выглядит человек, когда исполняется его заветное желание.

Он решает отыграть свою роль настолько тщательно, насколько это только возможно. Он в очень хорошем настроении. Получив желаемое, он чувствует себя щедрым. Как и вчера, тело помогает. У него медлительные взвешенные движения Невилла и неловкая нежность, и он слишком легко может представить себе его пронесенное через годы безнадежное желание — семь лет благородной, отчаянной, отстраненной дружбы и неумирающей верности. Он целует ее, как если бы только что пересек пустыню и это его первый глоток воды. В ответ она дотрагивается до него так, будто он сделан из стекла. Пожалуй, она еще более нежна и почтительна с этим фальшивым Невиллом, чем его оригинал был с ним.

Драко даже соглашается нацепить одну из этих дурацких маггловских штуковин, потому что знает, что Невилл бы это сделал, если не из глупой суеверной стыдливости, породившей эту практику, то из уважения к Грейнджер.

В конце она вообще называет его по имени, нет, называет по имени Невилла, и Драко на миг пугается даже больше, чем когда глаза Невилла разглядывали его метку, потому что ощущает, что ввязался в нечто необычайно сильное, где ему нет места.

Он знает, что не должен бы этого делать, но, почувствовав подступление обратной трансформации, он держит глаза открытыми. Его взгляд прикован к ее лицу, и он видит, что, когда черты Невилла уступают его собственным, ее выражение меняется от нежного к настороженному. Глупо. И еще глупее, что у него по-детски вырывается:

— Ты занималась любовью с ним. Ты занималась любовью с ней и даже не сказала мне, кем она была. А по-настоящему ты трахалась со мной.

Он начинает плакать, что уже совсем за пределами логики.

— И ты даже не называла меня по имени.

Она отвечает с поистине пугающей нежностью.

— Ты никогда меня об этом не просил, Драко.

Он узнает только то, что вчерашняя таинственная девчонка мертва и что ее убила Беллатрикс Лестранж. Грейнджер не называет ему ее имя и насмешливо заявляет, что он ничего не знает о потерянной любви, потому что, скорее всего, никого никогда не любил. Он рассказывает ей об Эмили, о том, как она флиртовала с ним и как это было приятно. (Он не упоминает о менее невинных вещах, которые она ему говорила.) И рассказывает о том, как попросил Пэнси сделать прическу как у Эмили и что она отказалась.

Это заставляет Грейнджер смеяться над ним, и он спрашивает ее, предназначены ли последние два стакана оборотки для обмена телами. А еще высказывает догадку о том, что это то, чем она занималась с Виктором Крамом, отчего у Виктора и была такая самодовольная улыбочка, когда слизеринцы ныли о засилии грязнокровок. Он говорит это в шутку, и то, что она воспринимает его слова вполне серьезно, становится для него неожиданностью. Она сообщает ему, что он не в своем уме, строя предположения относительно Виктора, и что это по-любому не его дело. А затем она без перехода вырывает один волосок из его головы, один из своей и бросает их в зелье. Почти без паузы они чокаются и выпивают содержимое до дна.

Когда оба перестают кричать, Драко не может удержаться от порыва: он спрыгивает с кровати, чтобы поиграть с телом Грейнджер перед зеркалом — особенно с грудями, что невероятно занятно. Он рассмартивает их со всех сторон, пока она в резкой форме не одергивает его, предупреждая, что у них ограничено время. Звук его собственного голоса раздражает, хотя бы потому, что его тембр гораздо выше, чем слышно из собственной головы, и он гораздо менее звучный. И когда Драко оборачивается, то оказывается лицом к лицу с самим собой.

Худым, остролицым, сероглазым созданием с бледными растрепаными волосами.

Но все же по-своему привлекательным. Он смеется над самой идеей того, что сейчас будет заниматься сексом с самим собой. Буквально. Не то, чтобы большую часть его половой жизни это было по-другому, однако в этой ситуации, в том, что перед ним он сам во плоти, есть нечто комичное. И к тому же во плоти грязнокровки.