И разразилась гроза…

Можно себе представить, что скажет Грейнджер. Нет, если подумать, у него есть возможный список тем, ни одна из которых не сулит ничего хорошего. Что ж, от этого есть одно средство. В его арсенале еще кое-что осталось, хоть он и пребывает в полнейшей немилости абсолютно у всех. Он это знает, потому что последний урок Лонгботтома был проведен в убийственно профессиональной манере и с дистанции в десять шагов. И они теперь снова Лонгботтом и Малфой. От него отвернулись. Теперь, если Лонгботтом и притронется к нему, то только огнеупорными щипцами и с расстояния в полкомнаты.

По случайному стечению обстоятельств наряд, который так тогда понравился Грейнджер, все еще у него. Он облачается в черную тунику и очень короткую прямую черную юбку, а затем набрасывает сверху школьную мантию.

Его обширные наблюдения за прохожими на лондонских улицах подтверждают тот факт, что в последние шесть сотен лет юбка превратилась в исключительно женский атрибут. Он знает, что это крайне неприлично, однако пикантно, а этого он и добивается. Похоже, этот наряд ее завораживает, а ему понадобятся все имеющиеся в наличии средства, чтобы сбить ее с толку.

Собственно, они встречаются на ее территории. Она как-то подправила защиту комнаты: камин все еще заблокирован, но комната позволяет ему войти. Грейнджер приветствует его и отворачивается, чтобы заварить чай. Пока она размахивает палочкой над чайником, чтобы он закипел, Драко закрывает дверь, расстегивает мантию и позволяет ей сползти на пол. Когда Грейнджер оборачивается, чтобы подать ему чашку чая, он предстает перед ней одетый так, как ей тогда понравилось. Само воплощение соблазна.

Это, должно быть, ее слабое место, ведь в прошлом ей нечасто приходилось отражать атаки соблазнителей. (Он полагает, что Уизли никогда не брал на себя труд выглядеть хотя бы презентабельно, МакЛагген, похоже, просто был неотесанным чурбаном, а Крам был так влюблен, что едва мог припомнить английские слова.) Драко улыбается и говорит, что хотел бы загладить свою вину.

Она пытается начать разумную беседу, но он делает шаг вперед и целует ее, а потом говорит, что собирается извиниться. То, что он сделал, непростительно, но он, преклонив колени, загладит свою вину. Он берет из ее руки чашку и ставит на стол. А потом наступает на Грейнджер до тех пор, пока она не упирается в стол спиной.

Она не слишком протестует, когда он целует ее в губы, а затем спускается все ниже, к животу, и расстегивает ей джинсы. Ее слова превращаются в лепет (это хорошо), как только он начинает делать то, чему так хорошо научился у самой же Грейнджер и у той таинственной незнакомки, ее мертвой любовницы. Каменный пол холодный и натирает колени, но ведь он, вроде как, кается, верно? И здесь главное не то, чтобы ему было комфортно, а чтобы она сменила гнев на милость.

Он никогда бы не додумался использовать оборотку таким образом. А вот у Грейнджер острый и извращенный ум, что, надо сказать, ему импонирует. А еще у нее есть качество, которое, по его мнению, вполне заслуживает восхищения — это отсутствие колебаний, когда доходит до того, чтобы получить то, чего хочется. И прямо сейчас это работает на него. Ей нравится то, что он делает.

Да, если судить по ее движениям, ей очень нравится.

Единственная загвоздка в том, что в конце она называет его чужим именем. И это не могло ему показаться. «Тонкс».

Его уже грызет ужасное подозрение.

— Ты назвала меня чужим именем.

Он задает вопрос, уже наполовину подозревая ответ:

— Кто такая Тонкс?

Потому что есть Андромеда Тонкс, которая вполне себе жива, и еще дочь Андромеды, которая мертва. И он знает, кто ее убил, или, по крайней мере, кто получил задание это сделать. И Тонкс — не магическое имя, так что других кандидатур нет.

— Что навело тебя на мысль, что нужно задобрить меня сексом?

О, как хитро, Грейнджер. Отвечаем вопросом на вопрос.

— Это стандартная награда за спасение прекрасной дамы. Полагаю, то же относится и к прекрасному принцу.

Он ухмыляется, потому что она не получит более развернутого ответа на свой вопрос, пока не ответит на его.

— Мы с Невиллом это сделали из принципиальных соображений, — говорит она, — то же самое относится и к скандалу, который я устроила в министерстве из-за Азкабана. Это как борьба за права домашних эльфов — из принципа. И ты это знал.

— Вот добродетель и вознаграждается, Грейнджер. Я не слышал, чтобы минуту назад ты жаловалась. И я тоже не жалуюсь.

Он смотрит вниз, щиплет переносицу, потом поднимает на нее глаза, и слова вырываются прежде, чем он успевает сдержаться:

— Хоть ты бы и предпочла, чтобы на моем месте был кто-то другой.

— Наши отношения… это серьезная проблема. И в политическом плане, и не только.

Она размышляет, будь она проклята, и он чувствует целый непроизнесенный параграф в последующей паузе, кроме того, прекрасно может себе представить, о чем он.