Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
Добавить в моё избранное
269 мин, 28 сек 12663
А затем шум толпы прорезал звучный баритон, пространство между ним и его мучителями вдруг расступилось, и его сразу же заняла собой фигура человека-крепости: истрепанная мантия завихряется вокруг ног в плотных брюках, ног, подобных древесным стволам.
— Война закончилась! — провозгласил голос. — И если вы хотите, чтобы она оставалась позади, расходитесь.
Разразилась буря протеста, потонувшая в дальнейшей перепалке. Тогда вмешался второй голос, женский, на октаву выше:
— Он сказал это трижды! А теперь расходитесь.
Кто-то склонился над ним, и он снова вздрогнул, хотя в этом уже не было необходимости. Его сгребли большие сильные руки, и в краткий миг перед тем, как потерять сознание, он подумал, что это отец несет его наверх по лестнице укладывать спать.
Он то погружался в дрему, то выныривал из нее. Он вновь сидел в Большом Зале, стискивая руку матери, а потом сон прорезал самый неприятный голос, который он только знал. Грейнджер. Он обернулся, чтобы испепелить ее взглядом — она-то что здесь делает? — и воздух в легких сгустился, атмосфера вдруг отяжелела от магии, которая вот-вот собиралась нанести удар. Не просто магия, но безошибочно узнаваемый разряд, ползущий по коже, — Убивающее Заклятие. Необъяснимым образом оно не срывалось с кончика палочки, а конденсировалось из воздуха. В последний миг его жизни зеленая смерть медленно, как и положено во сне, и в то же время стремительно, со свистом летела к нему со всех сторон. Не здесь, думал он, стискивая руку матери, не в Большом зале, не Грейнджер.
А потом все прошло. Драко приложил руку матери к своей щеке и заплакал, потому что его переполняло чувство благодарности за то, что он все еще жив. После этого, после всего этого, все еще быть живым было так сладостно, что вызывало слезы. Сила просверкала над его головой тысячами молний и оставила его в живых. Это не могла быть Грейнджер, она лишь школьница, как и он. Это, должно быть, была Белла. Но ведь Белла его любит и никогда бы не стала пытаться его убить. Все было слишком запутанно. Если бы он только мог отключиться, окунуться в темноту беспамятства, было бы не в пример легче.
Его плечи оторвали от подушки, голову откинули назад, и рот моментально наполнился чем-то горьким и ароматным, с терпким привкусом розмарина… Зелье сна без сновидений, отметил его зельеварческий мозг, прежде чем он соскользнул в небытие.
Он не рассказывает матери и отцу о происшествии. Это лишь обеспокоит их. Из писем, которые они ему пишут, писем, перечеркнутых парящей прозрачной печатью азкабанского цензора, он и так знает, что они волнуются.
Письма матери тверды, директивны, заботливы. Обязательно достаточно спи. Хорошо кушай — или настолько хорошо, насколько возможно при таких обстоятельствах. Помни, что многое изменилось, и не забывай, что Гарри Поттер обязан мне жизнью. Если не поможет все остальное, ты сможешь спросить с него этот долг за меня. Я не думаю, что мне он понадобится. И не ешь слишком много сладкого. Как будто оно здесь есть, горько улыбается он, прочитав последнюю фразу. У нее наклонный, летящий почерк, и имя подписано со спиральной завитушкой на конце — подпись матери, которую он знает, шелк и алебастр поверх стержня литой стали.
Письма отца относятся к древнему жанру «Государственный деятель своему сыну». Они полны советов, но советы абстрактны и размыты. Берегись волн, водоворотов и подводных течений, что смоют тебя в море. Помни, что я говорил тебе в Нормандии, море не испытывает к тебе любви. Его не волнуют твои планы. Бывают силы и Силы. Следи за погодой, ибо она меняется. Рука нетвердая, и там, где чернила потекли, — смазанные кляксы, и пергамент пестрит круглыми отпечатками пальцев. Драко прикидывает, насколько сырые стены в Азкабане. Ему не хочется думать о том, что эти кляксы от слез отца.
Он помнит, что Люциус ему сказал, едва ли не его последние слова: «Учись на моем примере и не думай, что можешь играть Силами в собственных целях. Потому что Силы тебя выебут до крови, а потом бросят умирать». Драко был шокирован вульгарностью сравнения, и прошли недели, прежде чем он усвоил смысл. Теперь, лежа в больничном крыле и делая вид, что спит, он слушает, как над ним приглушенными голосами переговариваются Лонгботтом и грязнокровка. Нет, не грязнокровка. Стоит забыть это слово. Грейнджер. Теперь Сила — это Лонгботтом, а он смерил Драко убийственным взглядом в прошлый раз, когда с его губ сорвалось слово «грязнокровка». Непонятно, когда толстый маленький Невилл Лонгботтом превратился в эту твердокаменную стену, в лидера сопротивления, в мужчину с сильными теплыми руками, но Драко всегда узнает Силу, когда ее видит.
Он слышал геройский эпос дюжину раз и из многих уст, и эта картина будет перед глазами вечно: Лонгботтом бросил вызов в лицо Темному Лорду, заявив, что присоединится к нему, когда пекло замерзнет, тут его связали и попытались сжечь (эта деталь заставляет Драко передернуться от страха четырехсотлетней давности), но он каким-то образом достал меч, которым и сразил фамилиара Темного Лорда.
— Война закончилась! — провозгласил голос. — И если вы хотите, чтобы она оставалась позади, расходитесь.
Разразилась буря протеста, потонувшая в дальнейшей перепалке. Тогда вмешался второй голос, женский, на октаву выше:
— Он сказал это трижды! А теперь расходитесь.
Кто-то склонился над ним, и он снова вздрогнул, хотя в этом уже не было необходимости. Его сгребли большие сильные руки, и в краткий миг перед тем, как потерять сознание, он подумал, что это отец несет его наверх по лестнице укладывать спать.
Он то погружался в дрему, то выныривал из нее. Он вновь сидел в Большом Зале, стискивая руку матери, а потом сон прорезал самый неприятный голос, который он только знал. Грейнджер. Он обернулся, чтобы испепелить ее взглядом — она-то что здесь делает? — и воздух в легких сгустился, атмосфера вдруг отяжелела от магии, которая вот-вот собиралась нанести удар. Не просто магия, но безошибочно узнаваемый разряд, ползущий по коже, — Убивающее Заклятие. Необъяснимым образом оно не срывалось с кончика палочки, а конденсировалось из воздуха. В последний миг его жизни зеленая смерть медленно, как и положено во сне, и в то же время стремительно, со свистом летела к нему со всех сторон. Не здесь, думал он, стискивая руку матери, не в Большом зале, не Грейнджер.
А потом все прошло. Драко приложил руку матери к своей щеке и заплакал, потому что его переполняло чувство благодарности за то, что он все еще жив. После этого, после всего этого, все еще быть живым было так сладостно, что вызывало слезы. Сила просверкала над его головой тысячами молний и оставила его в живых. Это не могла быть Грейнджер, она лишь школьница, как и он. Это, должно быть, была Белла. Но ведь Белла его любит и никогда бы не стала пытаться его убить. Все было слишком запутанно. Если бы он только мог отключиться, окунуться в темноту беспамятства, было бы не в пример легче.
Его плечи оторвали от подушки, голову откинули назад, и рот моментально наполнился чем-то горьким и ароматным, с терпким привкусом розмарина… Зелье сна без сновидений, отметил его зельеварческий мозг, прежде чем он соскользнул в небытие.
Он не рассказывает матери и отцу о происшествии. Это лишь обеспокоит их. Из писем, которые они ему пишут, писем, перечеркнутых парящей прозрачной печатью азкабанского цензора, он и так знает, что они волнуются.
Письма матери тверды, директивны, заботливы. Обязательно достаточно спи. Хорошо кушай — или настолько хорошо, насколько возможно при таких обстоятельствах. Помни, что многое изменилось, и не забывай, что Гарри Поттер обязан мне жизнью. Если не поможет все остальное, ты сможешь спросить с него этот долг за меня. Я не думаю, что мне он понадобится. И не ешь слишком много сладкого. Как будто оно здесь есть, горько улыбается он, прочитав последнюю фразу. У нее наклонный, летящий почерк, и имя подписано со спиральной завитушкой на конце — подпись матери, которую он знает, шелк и алебастр поверх стержня литой стали.
Письма отца относятся к древнему жанру «Государственный деятель своему сыну». Они полны советов, но советы абстрактны и размыты. Берегись волн, водоворотов и подводных течений, что смоют тебя в море. Помни, что я говорил тебе в Нормандии, море не испытывает к тебе любви. Его не волнуют твои планы. Бывают силы и Силы. Следи за погодой, ибо она меняется. Рука нетвердая, и там, где чернила потекли, — смазанные кляксы, и пергамент пестрит круглыми отпечатками пальцев. Драко прикидывает, насколько сырые стены в Азкабане. Ему не хочется думать о том, что эти кляксы от слез отца.
Он помнит, что Люциус ему сказал, едва ли не его последние слова: «Учись на моем примере и не думай, что можешь играть Силами в собственных целях. Потому что Силы тебя выебут до крови, а потом бросят умирать». Драко был шокирован вульгарностью сравнения, и прошли недели, прежде чем он усвоил смысл. Теперь, лежа в больничном крыле и делая вид, что спит, он слушает, как над ним приглушенными голосами переговариваются Лонгботтом и грязнокровка. Нет, не грязнокровка. Стоит забыть это слово. Грейнджер. Теперь Сила — это Лонгботтом, а он смерил Драко убийственным взглядом в прошлый раз, когда с его губ сорвалось слово «грязнокровка». Непонятно, когда толстый маленький Невилл Лонгботтом превратился в эту твердокаменную стену, в лидера сопротивления, в мужчину с сильными теплыми руками, но Драко всегда узнает Силу, когда ее видит.
Он слышал геройский эпос дюжину раз и из многих уст, и эта картина будет перед глазами вечно: Лонгботтом бросил вызов в лицо Темному Лорду, заявив, что присоединится к нему, когда пекло замерзнет, тут его связали и попытались сжечь (эта деталь заставляет Драко передернуться от страха четырехсотлетней давности), но он каким-то образом достал меч, которым и сразил фамилиара Темного Лорда.
Страница 6 из 73
