С нуля

Мэри Морстен когда-то была вовсе и не Мэри Морстен, но свои прошлые имена она уже не помнит — или не хочет вспоминать. Она приехала в Лондон, чтобы воплотить идею, определявшую всю ее жизнь, и ради этого можно было пожертвовать чем угодно.

У ее профессии всегда были свои очевидные плюсы: востребованность, хорошие деньги, связи, возможности. Да, среди ее «коллег» было принято считать, что женщине в этом деле не место, но Мэри это не волновало.

— Вы, бабы, так же сильно зависите от своих ПМС, как старый Сэм — от дешевого пойла, — любил поговаривать Хуп, когда Мэри приходила к нему за очередным заданием. Он взял ее после того, как она одним выстрелом снесла его самодельный погон с правого плеча, но даже это не возвело Мэри в глазах Хупа на один уровень с мужиками.

— Как все вы — от дешевого пойла, — мрачно поправляла его Мэри, получала нужный конверт и уходила.

Они все: Смит, О'Брайен, Хуп, Карри, Мик — почти жили в этом притоне, который называли прикрытием. И все уже не могли обходиться без этого паршивого дешевого пойла, которым потчевали завсегдатаев. А Мэри не могла тут находиться дольше обычных пятнадцати минут и сбегала при первой же возможности.

Тогда она была слишком глупой. Никчемной. Деньги определяли ее цели, подталкивали к неверным решениям, лишали хитрости и расчетливости. В детстве она могла ловко обчистить карманы любого прохожего, и никто бы не заметил. Фрэнк — ее тогдашний лучший друг, который потом украл все ее сбережения, — пророчил ей большое будущее в воровском мире.

Будущего не вышло — вернее, оно вышло совсем другим. Оставшись без средств — чертов Фрэнк стащил все до последнего франка, — Мэри опять стала бродяжничать. Ей было четырнадцать, когда она впервые попала в тюрьму. Пусть она и провела там всего пару дней, но раз и навсегда поклялась себе, что больше там не окажется. Сбегая, она стащила у спящего жандарма оружие. Зачем — не знала, может, по старой привычке, но впоследствии именно этот пистолет сыграл самую важную роль в судьбе Мэри.

Сначала Мэри хотела его продать: пистолет выглядел почти новеньким, всего пара царапин с одной стороны — тогда ей казалось, что в любом товаре самое главное — презентабельность. Подумав, она отправилась в Сен-Уэн — на блошиный рынок, не представляя, где еще в необъятном Париже можно выручить деньги за украденное оружие.

В Париже очень легко быть бездомным, особенно если ты ребенок и тебе едва стукнуло четырнадцать. По крайней мере, для Мэри это было легко — намного легче, чем в Берлине, и в Варшаве, и даже в Праге. Париж кишел бездомными детьми, которые, если разобраться, жили чуть ли не лучше, чем некоторые работяги. Надо было обладать хитрым умом, ловкими руками и быстрыми ногами — и жилось бы очень даже неплохо.

До Парижа она добиралась долго — почти бесконечно, будто через целый мир. В Берлине она познакомилась с Марселем — ему было уже почти семнадцать, и он знал все на свете. Марсель рассказывал, как здорово было жить в Нанси, но потом его родителям пришлось уехать. Часто по вечерам, сидя поодаль от остальных, они шепотом обсуждали, как было бы здорово бросить Берлин, своей серостью и унынием ввергавший Мэри — да и Марселя, наверняка, тоже — в депрессию.

Как именно Марсель докатился до такой жизни, он не рассказывал, но по ночам — зимой приходилось спать в обнимку, чтобы не окоченеть, — он часто грозился кого-то убить, а потом плакал. Мэри знала только, что семьи у него больше не было, а из детского дома он сбежал еще в тринадцать — как только туда попал.

— Почему ты тут? — мрачно спросил он на шестой день ее пребывания в хёле.

Вообще-то у беспризорников было непринято спрашивать о таких вещах. Но Мэри было всего двенадцать, и она уже не помнила, когда в последний раз кто-то обращался к ней без криков или отвращения.

— Потому что больше мне негде быть, — ответила она, пожимая плечами и надеясь, что этот суровый парень спросит ее о чем-нибудь еще.

— Нет же, — бросил он с раздражением. — Я спросил, что вынудило тебя оказаться на этом дне.

Мэри прикрыла глаза.

— Я… — она задумалась, с чего начать. — Я приехала из Праги. Но там тоже было дно.

Когда тебе двенадцать и ты бездомный, начинаешь мыслить совсем не по-детски.

В Праге она жила не так уж и долго — там были слишком внимательные полицейские и работники социальной службы. За несколько месяцев в разных притонах было шесть обысков. Все бежали — бежала и Мэри. А потом оказывалась на каких-то улицах, кто-то ее жалел, давал еду или какие-то копейки, которых хватало на хлеб.

А до Праги был пригород Варшавы, дом с резными ставнями, выкрашенными в голубой цвет, собственная комната — маленькая, но опрятная. Мама с папой. Вкусные обеды, вечера в кругу семьи, игрушки, школа. Но это было так давно, что и на воспоминания не похоже — скорее, на детские фантазии о счастливой жизни.