Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… Первая часть цикла «Спасите наши души».
Добавить в моё избранное
26 мин, 29 сек 9741
От неожиданности я резко повернул голову — боль ударила острым клином откуда-то из-под ключицы, прошила шею, ввинтилась в мозг и засела там раскаленной спицей.
Блядь.
То есть Грейнджер.
То есть блядь — не Грейнджер, а фигура речи. Грейнджер, смею надеяться, не блядь.
Какого ебаного Мерлина она тут забыла?!
— Профессор, у вас вся рубашка в крови!
Охуенная наблюдательность.
— Я могу чем-то помочь?
С трудом фокусирую взгляд на тонкой фигурке у двери. Голос плохо слушается, и вместо того, чтобы внушительно рявкнуть, я сдавленно каркаю:
— Можете. Вон отсюда!
— Но, сэр…
— Пошла вон!
— Уже восемь…
— Брысь!
Минерва бы обиделась.
— … отработка отменяется?
Отработка?
Я назначил Грейнджер отработку? Что-то с памятью моей стало…
А, неважно. Отработка — это удачно.
— Нет.
Отвратительно неустойчивым шагом, стараясь не поворачивать голову, я добрался до двери в лабораторию и распахнул ее театральным пинком. Из проема тут же вырвался клуб мерзостной вони — я задержал дыхание, а Грейнджер закашлялась до слез.
— Вот вам фронт работ. Приступайте.
И не надо на меня так умоляюще зыркать. Не царское это дело, дерьмо с лабораторных стен оттирать.
Грейнджер прикрыла нос платком, достала палочку и двинулась в сторону лаборатории, как гладиатор на ринг.
— Без магии!
Опять эти глазищи испуганной серны.
— Но, профессор…
— Марш! Тряпки в шкафу, вода в раковине, общественно полезный труд — в лаборатории.
Вздыхает, трансфигурирует платок в респиратор. Сердито шепчет что-то себе под нос, я расслышал «общественно облезлый». Нормально.
Усаживаясь в кресло, я все же не смог не двинуть головой, за что поплатился очередным приступом боли. Пришлось подложить под шею свернутый валиком сюртук.
Хотелось бы знать все-таки, за что я назначил Грейнджер взыскание? Впрочем, ее можно наказывать три раза на дню за один факт ее существования в природе. И дело не в том, что она — живая насмешка над аристократическими бреднями о «второсортности» магглорожденных. Дело в том, что девочки растут.
Среднестатистическая девчонка осознает в себе женщину лет в тринадцать, и с этого возраста упорно тянется за старшими: отрезает «лишние» дюймы от подола юбки, тащит у матери косметику, учится кокетничать и недоумевает, сталкиваясь с тупостью ровесников-мальчишек. Она осваивает арсенал женских ухищрений с первозданным энтузиазмом, и в результате годам к шестнадцати мы получаем уверенную, готовую плодиться самку-охотницу. Эта закономерность допускает исключения, но они, как водится, немногочисленны, и служат лишь ее подтверждением.
Вот и Грейнджер — исключение, причем довольно раздражающее. Она словно не осознает, что выросла. Вернее, упустила это из виду, забыла. Даже нет — отметила как факт и спокойно занялась более интересными, на ее взгляд, вещами. Она понятия не имеет, что представляет из себя. Мисс Лохматый Мымренок превратилась в Мисс Очаровательная Небрежность, а ей и дела нет.
Она может ничтоже сумняшеся выставить ногу в проход между рядами парт, чтобы подтянуть сползший гольф, при этом вся мужская половина класса будет готова дрочить при виде крошечной царапинки на ее коленке — она не заметит. Может, случайно коснувшись горячего котла, сунуть обожженный палец в рот — при этом некоторые отдельно взятые преподаватели начинают страдать от неожиданной тесноты в штанах. Задумавшись, она покусывает кончик пера; поднимая руки, чтобы собрать волосы, она выгибается, как заправская обольстительница; перетерев для зелья какие-нибудь неядовитые ягоды, она может долго облизывать с пестика остатки мякоти, наблюдая за процессом в котле… Она делает это неосознанно и без всякой задней или передней мысли, но я в такие моменты не знаю, чего мне хочется больше — то ли убить ее с особой жестокостью, то ли оттрахать до потери сознания. Моего сознания.
Зря я об этом… На подобные размышления мужская сущность реагирует быстро и однозначно. Я, может, и не люблю детей, но с инстинктом продолжения рода у меня все в порядке.
Машинально мотнул головой, чтобы вытряхнуть из нее лишние мысли — шея взорвалась такой болью, что я взвыл в голос, мысленно перебирая все матюги, какие знал.
— Сэр?
Только ее мне здесь не хватало! Да съебись же ты к чертовой матери, проклятая надоеда! Обложить бы тебя хуями, чтоб неделю глаз поднять не смела, да голос не слушается. А за воротник опять стекают теплые струйки, остатки адского зелья израсходованы, и чарующая перспектива сдохнуть от потери крови открывается во всем своем великолепии. Помфри… а что сделает Помфри с этими ранами?!
— Сэр… О господи!
Да что ж ты так орешь-то…
Блядь.
То есть Грейнджер.
То есть блядь — не Грейнджер, а фигура речи. Грейнджер, смею надеяться, не блядь.
Какого ебаного Мерлина она тут забыла?!
— Профессор, у вас вся рубашка в крови!
Охуенная наблюдательность.
— Я могу чем-то помочь?
С трудом фокусирую взгляд на тонкой фигурке у двери. Голос плохо слушается, и вместо того, чтобы внушительно рявкнуть, я сдавленно каркаю:
— Можете. Вон отсюда!
— Но, сэр…
— Пошла вон!
— Уже восемь…
— Брысь!
Минерва бы обиделась.
— … отработка отменяется?
Отработка?
Я назначил Грейнджер отработку? Что-то с памятью моей стало…
А, неважно. Отработка — это удачно.
— Нет.
Отвратительно неустойчивым шагом, стараясь не поворачивать голову, я добрался до двери в лабораторию и распахнул ее театральным пинком. Из проема тут же вырвался клуб мерзостной вони — я задержал дыхание, а Грейнджер закашлялась до слез.
— Вот вам фронт работ. Приступайте.
И не надо на меня так умоляюще зыркать. Не царское это дело, дерьмо с лабораторных стен оттирать.
Грейнджер прикрыла нос платком, достала палочку и двинулась в сторону лаборатории, как гладиатор на ринг.
— Без магии!
Опять эти глазищи испуганной серны.
— Но, профессор…
— Марш! Тряпки в шкафу, вода в раковине, общественно полезный труд — в лаборатории.
Вздыхает, трансфигурирует платок в респиратор. Сердито шепчет что-то себе под нос, я расслышал «общественно облезлый». Нормально.
Усаживаясь в кресло, я все же не смог не двинуть головой, за что поплатился очередным приступом боли. Пришлось подложить под шею свернутый валиком сюртук.
Хотелось бы знать все-таки, за что я назначил Грейнджер взыскание? Впрочем, ее можно наказывать три раза на дню за один факт ее существования в природе. И дело не в том, что она — живая насмешка над аристократическими бреднями о «второсортности» магглорожденных. Дело в том, что девочки растут.
Среднестатистическая девчонка осознает в себе женщину лет в тринадцать, и с этого возраста упорно тянется за старшими: отрезает «лишние» дюймы от подола юбки, тащит у матери косметику, учится кокетничать и недоумевает, сталкиваясь с тупостью ровесников-мальчишек. Она осваивает арсенал женских ухищрений с первозданным энтузиазмом, и в результате годам к шестнадцати мы получаем уверенную, готовую плодиться самку-охотницу. Эта закономерность допускает исключения, но они, как водится, немногочисленны, и служат лишь ее подтверждением.
Вот и Грейнджер — исключение, причем довольно раздражающее. Она словно не осознает, что выросла. Вернее, упустила это из виду, забыла. Даже нет — отметила как факт и спокойно занялась более интересными, на ее взгляд, вещами. Она понятия не имеет, что представляет из себя. Мисс Лохматый Мымренок превратилась в Мисс Очаровательная Небрежность, а ей и дела нет.
Она может ничтоже сумняшеся выставить ногу в проход между рядами парт, чтобы подтянуть сползший гольф, при этом вся мужская половина класса будет готова дрочить при виде крошечной царапинки на ее коленке — она не заметит. Может, случайно коснувшись горячего котла, сунуть обожженный палец в рот — при этом некоторые отдельно взятые преподаватели начинают страдать от неожиданной тесноты в штанах. Задумавшись, она покусывает кончик пера; поднимая руки, чтобы собрать волосы, она выгибается, как заправская обольстительница; перетерев для зелья какие-нибудь неядовитые ягоды, она может долго облизывать с пестика остатки мякоти, наблюдая за процессом в котле… Она делает это неосознанно и без всякой задней или передней мысли, но я в такие моменты не знаю, чего мне хочется больше — то ли убить ее с особой жестокостью, то ли оттрахать до потери сознания. Моего сознания.
Зря я об этом… На подобные размышления мужская сущность реагирует быстро и однозначно. Я, может, и не люблю детей, но с инстинктом продолжения рода у меня все в порядке.
Машинально мотнул головой, чтобы вытряхнуть из нее лишние мысли — шея взорвалась такой болью, что я взвыл в голос, мысленно перебирая все матюги, какие знал.
— Сэр?
Только ее мне здесь не хватало! Да съебись же ты к чертовой матери, проклятая надоеда! Обложить бы тебя хуями, чтоб неделю глаз поднять не смела, да голос не слушается. А за воротник опять стекают теплые струйки, остатки адского зелья израсходованы, и чарующая перспектива сдохнуть от потери крови открывается во всем своем великолепии. Помфри… а что сделает Помфри с этими ранами?!
— Сэр… О господи!
Да что ж ты так орешь-то…
Страница 2 из 8
