Пожар в бардаке во время наводнения

Перед глазами все плывет, сознание тоже плывет, и только не терпящий возражений тон уверенного голоса не дает сползти в забытье:

— Да уберите ж вы руки, Мерлин вас…

Что-то шипит, льется на шею, боль стремительно угасает.

— Профессор окаянный… — Всхлип. — Сволочь подземельная…

Аккуратные прикосновения чего-то мягкого окутывают блаженством, убаюкивают.

— Что ж ты с собой творишь, гад… — Всхлип. — Тихо-тихо, не двигайтесь…

Теплая ласковая ладошка ложится на лоб, прижимая голову к спинке кресла. Млею, как последний слюнтяй — когда еще о моей дырявой шкуре будут так заботиться? Не из профессиональной обязанности, не из чувства долга и не из абстрактного милосердия, а потому что это я, Северус Снейп, и мне плохо.

Смешные полудетские ругательства звучат с диковинной для меня нежностью в исполнении Грейнджер.

Грейнджер?

А ты кого ждал — Ровену Райвенкло?

Да я одну Грейнджер на тысячу Ровен не променяю!

Осторожно открываю глаза — вдруг померещилось? Нет, реальность. На моем рабочем столе — батарея пузырьков и флаконов среди клочьев ваты, а над самым ухом — чеканный шепот. Прислушался — латынь, но заклинания не узнаю. Чертова, чертова Грейнджер! Она почти касается губами, и от этого одуряющего «почти» я едва не рычу и мало что соображаю.

— Профессор, вам лучше?

Лучше? Да мне лучше всех! А если ты еще руку с моего бедра уберешь, будет просто заебись.

— Профессор?

Двадцать лет уже профессор.

— Профессор!

Сидит на корточках перед креслом, с тревогой заглядывает в глаза. Дура! Ты хоть понимаешь, где и в какой позе ты сейчас находишься? По всему видать, Грейнджер не осознает, что, если сейчас опустит голову, уткнется точно мне в ширинку.

— Мисс Грейнджер, вы…

Вообще-то, собирался наорать. Но не позволили голос, напрочь отказавшийся повиноваться, и не к месту разбушевавшаяся совесть. От этой счастливой рожицы еще не то разбушуется…

— Ох, сэр, слава Мерлину! Как вы меня напугали!

— Мерлин здесь, похоже, ни при чем, — шиплю я, ощупывая шею.

Удивительно: рубцы крепкие, сухие, хорошо затянувшиеся, и я не то что боли — осаднения не чувствую. А довольная, как таракан за камином, и сияющая, как начищенный котел, Грейнджер подскочила и застрекотала сорокой:

— Профессор, ну нельзя же так на себя плевать! Вы взрослый человек, выдающийся Мастер, Герой войны, а ведете себя хуже Гарри, честное слово! Вот мужики… вечно найдут самый идиотский способ самоутвердиться! Вы от этой адской настойки чуть химический ожог не получили! Зельевар, называется… Вы б еще каленым железом себе раны прижгли… ой! — Ну наконец-то она сообразила, какую наглую околесицу несла все это время.

Вспыхнула, глазки опустила, пролепетала: «Простите, профессор»… и бросилась собирать со стола свой медицинский арсенал. Вид ее обтянутой джинсами попки, — надо запретить старшекурсницам снимать мантии на отработках! — и мысли о том, как девчонка умудрилась справиться со следами укусов Нагайны, занимают меня одинаково сильно. Только первое доставляет эстетическое наслаждение, а второе — моральный дискомфорт.

Один Мерлин ведает, чего мне стоило все-таки задать этот вопрос!

Мисс Неотразимая Растрепа обернулась и наградила меня такой улыбкой, после которой можно спокойно умереть: все самое лучшее в мире я уже видел.

— Я по вашим ранениям могу диссертацию защитить, профессор. Благодаря вам о яде Нагайны я теперь знаю больше, чем сама Нагайна.

Умираю. Только не пойму, от чего — не то от наслаждения, не то от муки.

Такими глазами смотрят с древних полотен рафаэлевы мадонны и рокотовские княгини. Эти иконописные глаза я видел, метаясь в бреду на больничной койке и во время коротких прояснений сознания. Вселенская мудрость, детская наивность, затаенная боль, тихая светлая печаль, незыблемая вера, спокойная преданность… Любовь. Столько любви, что хватит укутаться в нее, как в пушистый плед. Столько, что хватило бы растереть в пыль еще десяток Вольдемортов. Столько, что можно скрепить ею стены всего Хогвартса. Мне бы хватило и меньшего. Сотой, тысячной доли, капли ее мне хватило бы — если бы могла быть в ее любви капля, предназначенная мне одному.

Видимо, я слишком пристально уставился, потому что Грейнджер смущенно отвела взгляд и неуверенно выговорила:

— Я там… все сделала… только шкаф не успела починить.

— Вы свободны, мисс Грейнджер. — От собственного тона мерзнет горло, но иначе нельзя. — Со шкафом я сам разберусь.

Голова уже не кружится, но, когда я направляюсь в лабораторию, походка все равно деревянная. Грейджер понуро бредет следом.

— Я отпустил вас, мисс Грейнджер.

— У меня там мантия.

Негромкий грустный голос, спокойный ответ.

А я ведь даже «спасибо» не сказал.