Фандом: Гарри Поттер. Не было бы счастья, да несчастья помогли… Первая часть цикла «Спасите наши души».
Добавить в моё избранное
26 мин, 29 сек 9746
Ну, была не была…
Не без опаски направляю палочку на развороченную трубу. Нормально. Чуть воспряв духом, неторопливо убираю лед, высушиваю воду. От шкафа остались не очень светлые воспоминания и несколько обгоревших деревяшек — надо сжечь их в камине. Загорелись от воды, скорее всего, цинковая пыль и нитрат серебра. А может, йод и алюминиевая пыль. В этом несчастном шкафу столько было всего, что в смеси могло воспламениться или взорваться от воды… Еще одним жестом заставляю разлетевшиеся котлы состроиться аккуратными рядами.
Интересно. Чтобы зона нестабильности пришла в порядок так быстро? Насколько я помню, Большая Неприятная Система потому и называется Большой, что работает не меньше недели. А тут за один неполный день… или откуда-то взялся стабилизирующий фактор?
Закрадывается определенное подозрение. Прокручиваю в памяти события прошедших суток, и подозрение становится уверенностью.
В спальне — она же гостиная, она же библиотека — темно и тихо.
Мой Стабилизирующий Фактор мирно дрыхнет, закопавшись в одеяло так, что даже носа не видно. Замерзла, наверное: камин почти прогорел, а одеяло тонкое. Пледов у меня отродясь не водилось, поэтому укрываю ее поверх одеяла своей мантией — шерстяная как-никак.
Стараясь не шуметь, заново растапливаю камин. Часы отщелкивают три. До рассвета успею посадить семь розовых кустов, отделить зерна от плевел и познать самое себя. Устраиваюсь в кресле поудобнее и за неимением кустов и плевел перехожу сразу к третьему пункту.
Ковыряться в себе уже остоебенило до чертиков. Последние двадцать лет только этим и занимаюсь, с короткими перерывами на шпионскую деятельность при дворах Его Темнейшества и Его Мудрейшества. Надо же, думал, никогда не смогу шутить на эту тему… Впрочем, я и не шучу. Я издеваюсь. Над собой.
Я угробил молодость, совесть и душу ради одной, самому мало понятной цели. Так или иначе, цель у всех была одинакова — сжить наконец со свету буйнопомешанного урода, возомнившего себя пупом земли. Грохнули Вольдеморта, все довольны, все смеются. Цель достигнута. Но ни прощения, ни отпущения я так и не получил. Да и кому теперь меня прощать? Те, кто имел на это право, давно покинули наш мир.
Кажется, я все-таки умер тогда, в Визжащей хижине. У чувств, которые держали меня на плаву целых двадцать лет, истек срок годности. От того, что совсем недавно было Северусом Снейпом, остались одни ошметки.
Сдохнуть было проще, так ведь и того не позволили. Вот и живу по инерции — ну не травиться же теперь, в самом деле.
Откуда-то раздался шорох, еле слышный за потрескиванием поленьев в камине. Мыши, что ли? Оглядываюсь.
Она стоит у подлокотника тихо, как опавшее дерево.
На языке уже вертится стандартный набор грубостей от «Чего надо?» до«Пизденка не болит?» Так бы и ляпнул сейчас…
Вместо этого обнимаю ее за талию, притягиваю ближе. Я устал сомневаться. Вырвется, убежит — так тому и быть. Запихну воспоминания о сегодняшнем дне в думосброс и выкину его в Хогвартсское озеро.
Гермиона не вырывается. На цыпочках обходит кресло и забирается ко мне на колени, поджимает ноги, прячет лицо у меня на груди.
— Пол холодный, — жалуется она воротнику моей рубашки.
Молчу.
— Сердце бьется, — снова шепчет она.
Бьется? Да у меня натуральная тахикардия!
Молчу. Поочередно грею в ладони ее узенькие ступни. Она здесь, со мной, и это ответ на все. Это все доказывает.
Она скользит рукой по моей шее, аккуратно трогает те самые рубцы. Проверяет.
И тогда я задаю единственный оставшийся у меня вопрос.
Она легко вздыхает, обнимает крепче, трется щекой о мое плечо.
— Если бы все, кого я люблю, внезапно умерли, и остался только ты, мне было бы очень плохо, но я бы пережила это. Если бы остались все, кроме тебя, я бы умерла сама.
Сердце, кажется, колотится о позвоночник. Рассудок бушует, отказываясь принимать ее слова всерьез. Что-что она там лопочет?
— … и мне не нужно от тебя ничего, я никогда не…
Чем дольше я буду ее целовать, тем дольше она будет молчать. Количество дураков на единицу площади в этом помещении явно зашкаливает.
Оторваться от ее губ почти невозможно. Ее затуманенные глаза ждут большего — она не получила удовольствия в свой первый раз, но это поправимо. Неторопливо пробираюсь рукой под халат, между ее бедер, она смущенно охает. Когда же ты перестанешь стесняться, длинноногая недотрога? Аккуратно раздвигаю пальцами нежные лепестки ее плоти — она снова мокрая. Как быстро заводится! Молодость…
Пальцы тонут в горячей вязкой влаге, гладят, скользят, ощупывают. Гермиона тихо мурлычет, слегка раздвигает ноги в молчаливом согласии — ей нравится. Мне тоже. Даже слишком. Но это — только для нее. У меня, судя по всему, будет еще много возможностей получить свое.
Вздрогнула, застонала — да, здесь.
Не без опаски направляю палочку на развороченную трубу. Нормально. Чуть воспряв духом, неторопливо убираю лед, высушиваю воду. От шкафа остались не очень светлые воспоминания и несколько обгоревших деревяшек — надо сжечь их в камине. Загорелись от воды, скорее всего, цинковая пыль и нитрат серебра. А может, йод и алюминиевая пыль. В этом несчастном шкафу столько было всего, что в смеси могло воспламениться или взорваться от воды… Еще одним жестом заставляю разлетевшиеся котлы состроиться аккуратными рядами.
Интересно. Чтобы зона нестабильности пришла в порядок так быстро? Насколько я помню, Большая Неприятная Система потому и называется Большой, что работает не меньше недели. А тут за один неполный день… или откуда-то взялся стабилизирующий фактор?
Закрадывается определенное подозрение. Прокручиваю в памяти события прошедших суток, и подозрение становится уверенностью.
В спальне — она же гостиная, она же библиотека — темно и тихо.
Мой Стабилизирующий Фактор мирно дрыхнет, закопавшись в одеяло так, что даже носа не видно. Замерзла, наверное: камин почти прогорел, а одеяло тонкое. Пледов у меня отродясь не водилось, поэтому укрываю ее поверх одеяла своей мантией — шерстяная как-никак.
Стараясь не шуметь, заново растапливаю камин. Часы отщелкивают три. До рассвета успею посадить семь розовых кустов, отделить зерна от плевел и познать самое себя. Устраиваюсь в кресле поудобнее и за неимением кустов и плевел перехожу сразу к третьему пункту.
Ковыряться в себе уже остоебенило до чертиков. Последние двадцать лет только этим и занимаюсь, с короткими перерывами на шпионскую деятельность при дворах Его Темнейшества и Его Мудрейшества. Надо же, думал, никогда не смогу шутить на эту тему… Впрочем, я и не шучу. Я издеваюсь. Над собой.
Я угробил молодость, совесть и душу ради одной, самому мало понятной цели. Так или иначе, цель у всех была одинакова — сжить наконец со свету буйнопомешанного урода, возомнившего себя пупом земли. Грохнули Вольдеморта, все довольны, все смеются. Цель достигнута. Но ни прощения, ни отпущения я так и не получил. Да и кому теперь меня прощать? Те, кто имел на это право, давно покинули наш мир.
Кажется, я все-таки умер тогда, в Визжащей хижине. У чувств, которые держали меня на плаву целых двадцать лет, истек срок годности. От того, что совсем недавно было Северусом Снейпом, остались одни ошметки.
Сдохнуть было проще, так ведь и того не позволили. Вот и живу по инерции — ну не травиться же теперь, в самом деле.
Откуда-то раздался шорох, еле слышный за потрескиванием поленьев в камине. Мыши, что ли? Оглядываюсь.
Она стоит у подлокотника тихо, как опавшее дерево.
На языке уже вертится стандартный набор грубостей от «Чего надо?» до«Пизденка не болит?» Так бы и ляпнул сейчас…
Вместо этого обнимаю ее за талию, притягиваю ближе. Я устал сомневаться. Вырвется, убежит — так тому и быть. Запихну воспоминания о сегодняшнем дне в думосброс и выкину его в Хогвартсское озеро.
Гермиона не вырывается. На цыпочках обходит кресло и забирается ко мне на колени, поджимает ноги, прячет лицо у меня на груди.
— Пол холодный, — жалуется она воротнику моей рубашки.
Молчу.
— Сердце бьется, — снова шепчет она.
Бьется? Да у меня натуральная тахикардия!
Молчу. Поочередно грею в ладони ее узенькие ступни. Она здесь, со мной, и это ответ на все. Это все доказывает.
Она скользит рукой по моей шее, аккуратно трогает те самые рубцы. Проверяет.
И тогда я задаю единственный оставшийся у меня вопрос.
Она легко вздыхает, обнимает крепче, трется щекой о мое плечо.
— Если бы все, кого я люблю, внезапно умерли, и остался только ты, мне было бы очень плохо, но я бы пережила это. Если бы остались все, кроме тебя, я бы умерла сама.
Сердце, кажется, колотится о позвоночник. Рассудок бушует, отказываясь принимать ее слова всерьез. Что-что она там лопочет?
— … и мне не нужно от тебя ничего, я никогда не…
Чем дольше я буду ее целовать, тем дольше она будет молчать. Количество дураков на единицу площади в этом помещении явно зашкаливает.
Оторваться от ее губ почти невозможно. Ее затуманенные глаза ждут большего — она не получила удовольствия в свой первый раз, но это поправимо. Неторопливо пробираюсь рукой под халат, между ее бедер, она смущенно охает. Когда же ты перестанешь стесняться, длинноногая недотрога? Аккуратно раздвигаю пальцами нежные лепестки ее плоти — она снова мокрая. Как быстро заводится! Молодость…
Пальцы тонут в горячей вязкой влаге, гладят, скользят, ощупывают. Гермиона тихо мурлычет, слегка раздвигает ноги в молчаливом согласии — ей нравится. Мне тоже. Даже слишком. Но это — только для нее. У меня, судя по всему, будет еще много возможностей получить свое.
Вздрогнула, застонала — да, здесь.
Страница 7 из 8
