Проигрыши

На всякий случай — прекрасно понимая глупость своих действий — взмахнул над листком палочкой. Отменяющее… Нет, все как и было. Проявляющее… Ну не идиот? И на что понадеялся? Что среди строк, ясно дающих понять, насколько он облажался, вдруг возникнут другие? «Не было ни дня, чтобы я не думала о вас, и не было ночи, чтобы вы не являлись мне во сне. Живу надеждой на новую встречу. Благодарю за помощь следствию. С уваже»…

Ну что ж… Он хотел знать, кто сдал Селдона. Теперь знает. Сам и сдал, придурок. Купился. Принял четкую работу хорошего специалиста за девчачьи заигрывания. Распушил хвост, решил показать — и себе лишний раз доказать — насколько силен. «Ах, угадайте, как меня зовут! А я пока проанализирую ваши методы работы».

С удивлением понял, что даже не злится. Почти. Разве что на себя немного. На глупые желания, сны, на то, что не разгадал. Но ничего, теперь он знает, с кем имеет дело, ставки растут, игра становится интереснее. А то, о чем он изначально мечтал, из суперприза превращается в бонус. Да, будет упрямая Алиса повторять его имя… но не раньше, чем полностью подчинится, признает его превосходство.

Кстати, от некоторых воспоминаний пока лучше было избавиться. Незачем Белле знать, как он развлекается, а Лорду — кому он обязан текущими неприятностями. Призвал из кладовки фиал, поднес к виску палочку, сосредоточился. Поймал их лесное приключение, вытащил серебряную нитку, спрятал. И то, как читает письмо, туда же… Теперь запечатать и в шкатулку, к желтой резинке.

Ну что, аврор Лонгботтом, играем дальше?

Проигрыш третий, непоправимый

Январь, 1996

Снаружи донесся гул, будто ураган поднялся. Сильные ветры не были редкостью здесь, особенно в это время года, и лежавший на узкой койке Родольфус внимания бы не обратил, если бы не легкое, почти позабытое покалывание в пальцах. Именно так он всегда ощущал присутствие сильной магии.

Поднялся, подошел к наружной стене, провел ладонью по старой, почерневшей от времени кладке. Вдруг показалось, что камни, еще вчера неподвижные, едва заметно покачиваются, как гнилые зубы в челюсти старика-нищего. Толкнул: задрожали сильнее, скреплявший их раствор посыпался, пачкая руку серой пылью.

Дыхание перехватило, и Родольфус вернулся к кровати, упал на нее, уверенный, что сходит с ума. Сколько раз он представлял себе именно такое: стена рушится, тяжелые камни разлетаются по ветру, будто бумажные птички-записки по министерским коридорам. Шаг вперед — и свобода. Каждый день представлял, подсовывал картинку снующим вдоль решетки дементорам. Их наверняка уже тошнило от такой однообразной диеты.

Гул усиливался, давил на уши, тараном врывался в мозг. Камни тряслись уже явственно, держась вместе только силой инерции. Вот выпал первый из них, и остальные, точно дождавшись, посыпались вниз горошинами. Огромными угловатыми горошинами не легче сотни фунтов каждая…

В проем ворвался студеный январский ветер, охладил пылающее лицо, кашлем вывернул легкие, сливаясь с отчаянным криком:

— Я… Да-а! Свободен!

Шаг вперед — свобода… Свободное падение. Ветер сжал в ледяных объятиях, а серые волны стремительно приближаются.

— Идиотом был, идиотом остался, — Белла меряла шагами гостиную. Рваная, угловатая тень металась за ней, то скользя по полу, то взмывая на стены, то на мгновенье замирая сказочным чудовищем. — А если бы я тебя не поймала?

— Искупался бы, — пожал плечами Родольфус. Если бы… Если бы у лошади были крылья и клюв, она была бы гиппогрифом. К чему теперь себя накручивать, беспокоясь из-за неслучившегося? Он был дома, Белла была рядом… Жизнь продолжалась, пусть и перепрыгнув через четырнадцать лет кошмара. И можно было считать, что он в итоге победил.

А ведь когда-то казалось, что проиграл — явно, непоправимо.

Декабрь, 1981

— Да не знают они ничего, не знают, — казалось, еще немного, и Крауч совсем перестанет соображать, и его тихий, спокойный голос законченного отличника сорвется, переходя в отчаянный вопль. — Мы ошиблись, Белла, ты слышишь, мы ошиблись…

— Руди, он прав, — У брата голос не дрожал, но чувствовалось, что и ему не по себе от разворачивающегося у них на глазах действа. — Уйми свою ненормальную и сматываемся, пока сюда не явилась половина аврората.

Легко сказать: уйми. Палочка в руке Беллы чуть подрагивала, но луч заклинания не отпускал корчившееся на полу тело. Голос Лонгботтом давно сорвал, и теперь из его горла вырывались только тихие, но от этого еще более страшные хрипы.

— Ты… не можешь… не знать… — Белла хрипела не хуже пленника.

Подошел, встряхнул за плечи, развернул к себе, обрывая заклинание. На мгновенье сердце ёкнуло, когда встретился с совершенно безумным взглядом. Но взял себя в руки, рявкнул:

— Хватит!

Вроде, дошло: взглянула почти осмысленно.

— Что ты предлагаешь?!

— Сядь!