Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6844
— Вы на сетках раньше работали? — спокойно поинтересовался Сергей Владимирович, давая понять, что его устроит любой ответ.
— Пару раз, немного.
Тот кивнул и, свернув по одной из тропинок, круто взбегавшей по склону, вывел его, наконец, к первой точке. Ванькино сердце радостно толкнулось в ребра, когда он увидел несколько пестрых пятен, трепыхавшихся в сети. Потому что живая птица вблизи, птица в руках — это всегда ощущение чуда, ощущения пульсирующей, трепещущей жизни в твоих пальцах, такой хрупкой и горячей.
— Первую я выпутаю и обработаю сам, — пояснил Божецкий, — а дальше вы, я буду на подхвате. Оптимально будет, если вы освоитесь сегодня, и дальше мы сможем собирать материал независимо — в таком случае, мы сможем перекрыть больший временной коридор и даже включить в работу исследование временных интервалов активности. Но, сами понимаете, это если выборка получится приличной.
Ванька механически кивал, поглощенный наблюдением: он смотрел на то, как Божецкий, подойдя к сетке, бережно обхватил славку одной ладонью, придерживая за тонкие, будто проволочные лапки пальцами. Второй рукой он начал осторожно снимать паутину сети с острого тонкого клюва. Птичка в его крупных ладонях притихла, неподвижно глядя своим круглым, влажно блестящим глазом на Божецкого.
— Есть несколько подходов, как вы наверняка знаете, — спокойно объяснял тот, продолжая работу, — я предпочитаю начинать с головы, держа за ноги. Я мог бы вам рассказать очередной раз теорию к этому всему, но вы наверняка понимаете, что эта та вещь, которую лучше попробовать руками.
Ванька кивнул.
Сергей Владимирович ловким движением закончил выпутывать встрепенувшуюся славку из сетки и осторожно спрятал ее в полотняный мешочек.
— Часть из них будем кольцевать, промеры снимаем со всех. Ладно, Ваня, давайте — ваша очередь.
В сетке трепыхалась еще одна птица, тоже маленькая, тонкотелая, с тревожными круглыми глазами. Она пыталась вывернуть шею, чтобы уследить за протянутыми к ней руками, но тонкая нить сковывала ее движения. Ванька осторожно зажал ее лапки между средним и указательным пальцем и попробовал понять, с которой стороны она вообще влетела в ловчую сеть.
Он чувствовал, как под пальцами его второй руки отчаянно колотится крошечное сердце; птица пыталась расправить крылья и вырваться, категорически не желая оставаться в его пальцах.
Ванька нахмурился, глядя на отчаянно рвавшуюся из рук хрупкую птичку, которую, как ему казалось, он вот-вот покалечит неосторожным жестом. У Божецкого руки были куда крупнее и сильнее, но обращался он ими с животными так нежно, что Ванька просто не мог понять, как такое вообще возможно. У Сергея Владимировича никто из рук не рвался, в отличие от рук «бесценного специалиста», как он невесело теперь звал себя.
Божецкий на это смотрел с каким-то странным выражением лица, скорее просто нечитаемым, чем недовольным. Спустя какое-то время, поймав очередной неуверенный ванькин взгляд, он пожал плечами:
— Ничего, со временем будет получаться лучше.
Ваньке очень хотелось в это поверить, но, надо сказать, что в тот день дела явно даже не пытались сделать вид, что идут на лад. На первой же точке, на которую он пришел самостоятельно — едва не заблудившись — его уже ждали.
В темных мелких ячейках запутался и громко кричал, широко раскрыв тяжелый клюв, взъерошенный самец дубоноса, рыжий и задиристый, то и дело норовя вырваться из сети силой. При малейшей ванькиной попытке поднести пальцы, чтобы попробовать его выпутать, тот принимался издавать резкие, почти оскорбленные звуки и норовил ухватить нежную кожу пальцев своим мощным клювом. Учитывая, что им дубоносы обычно раскусывали орехи и семена, подставлять пальцы под этот серебристый, с перламутровым отливом, клюв категорически не хотелось.
Мысли о том, что ему за подобным занятием предстояло провести еще не меньше нескольких часов, не только выпутывая, но и снимая с птиц промеры и кольцуя их, радости не приносили, хотя Ванька и верил, что когда войдет в рабочий ритм, то сможет получать от этого удовольствие. Но пока, на первых порах, он бы не отказался от присутствия Божецкого — но тот предпочитал, видимо, достаточно спартанские методы воспитания младших научных сотрудников, и поэтому у Ваньки было стойкое ощущение, что его уже сбросили со скалы. А потом еще, кстати, велели зайти вечером, после ужина — возможно, проверить, что такой подход не оказался фатальным. Возможно — нагрузить его еще парочкой статей или уж сразу обработкой данных.
По крайней мере, вряд ли его звали пить чай с вареньем на голубой верандочке.
Спустя долгие три с половиной часа, когда солнце уже давно сползло из положения зенита, он, потягиваясь, брел в сторону станции через фисташковое редколесье, то и дело останавливаясь, чтобы разглядеть чьи-то следы или погрызы на коре.
— Пару раз, немного.
Тот кивнул и, свернув по одной из тропинок, круто взбегавшей по склону, вывел его, наконец, к первой точке. Ванькино сердце радостно толкнулось в ребра, когда он увидел несколько пестрых пятен, трепыхавшихся в сети. Потому что живая птица вблизи, птица в руках — это всегда ощущение чуда, ощущения пульсирующей, трепещущей жизни в твоих пальцах, такой хрупкой и горячей.
— Первую я выпутаю и обработаю сам, — пояснил Божецкий, — а дальше вы, я буду на подхвате. Оптимально будет, если вы освоитесь сегодня, и дальше мы сможем собирать материал независимо — в таком случае, мы сможем перекрыть больший временной коридор и даже включить в работу исследование временных интервалов активности. Но, сами понимаете, это если выборка получится приличной.
Ванька механически кивал, поглощенный наблюдением: он смотрел на то, как Божецкий, подойдя к сетке, бережно обхватил славку одной ладонью, придерживая за тонкие, будто проволочные лапки пальцами. Второй рукой он начал осторожно снимать паутину сети с острого тонкого клюва. Птичка в его крупных ладонях притихла, неподвижно глядя своим круглым, влажно блестящим глазом на Божецкого.
— Есть несколько подходов, как вы наверняка знаете, — спокойно объяснял тот, продолжая работу, — я предпочитаю начинать с головы, держа за ноги. Я мог бы вам рассказать очередной раз теорию к этому всему, но вы наверняка понимаете, что эта та вещь, которую лучше попробовать руками.
Ванька кивнул.
Сергей Владимирович ловким движением закончил выпутывать встрепенувшуюся славку из сетки и осторожно спрятал ее в полотняный мешочек.
— Часть из них будем кольцевать, промеры снимаем со всех. Ладно, Ваня, давайте — ваша очередь.
В сетке трепыхалась еще одна птица, тоже маленькая, тонкотелая, с тревожными круглыми глазами. Она пыталась вывернуть шею, чтобы уследить за протянутыми к ней руками, но тонкая нить сковывала ее движения. Ванька осторожно зажал ее лапки между средним и указательным пальцем и попробовал понять, с которой стороны она вообще влетела в ловчую сеть.
Он чувствовал, как под пальцами его второй руки отчаянно колотится крошечное сердце; птица пыталась расправить крылья и вырваться, категорически не желая оставаться в его пальцах.
Ванька нахмурился, глядя на отчаянно рвавшуюся из рук хрупкую птичку, которую, как ему казалось, он вот-вот покалечит неосторожным жестом. У Божецкого руки были куда крупнее и сильнее, но обращался он ими с животными так нежно, что Ванька просто не мог понять, как такое вообще возможно. У Сергея Владимировича никто из рук не рвался, в отличие от рук «бесценного специалиста», как он невесело теперь звал себя.
Божецкий на это смотрел с каким-то странным выражением лица, скорее просто нечитаемым, чем недовольным. Спустя какое-то время, поймав очередной неуверенный ванькин взгляд, он пожал плечами:
— Ничего, со временем будет получаться лучше.
Ваньке очень хотелось в это поверить, но, надо сказать, что в тот день дела явно даже не пытались сделать вид, что идут на лад. На первой же точке, на которую он пришел самостоятельно — едва не заблудившись — его уже ждали.
В темных мелких ячейках запутался и громко кричал, широко раскрыв тяжелый клюв, взъерошенный самец дубоноса, рыжий и задиристый, то и дело норовя вырваться из сети силой. При малейшей ванькиной попытке поднести пальцы, чтобы попробовать его выпутать, тот принимался издавать резкие, почти оскорбленные звуки и норовил ухватить нежную кожу пальцев своим мощным клювом. Учитывая, что им дубоносы обычно раскусывали орехи и семена, подставлять пальцы под этот серебристый, с перламутровым отливом, клюв категорически не хотелось.
Мысли о том, что ему за подобным занятием предстояло провести еще не меньше нескольких часов, не только выпутывая, но и снимая с птиц промеры и кольцуя их, радости не приносили, хотя Ванька и верил, что когда войдет в рабочий ритм, то сможет получать от этого удовольствие. Но пока, на первых порах, он бы не отказался от присутствия Божецкого — но тот предпочитал, видимо, достаточно спартанские методы воспитания младших научных сотрудников, и поэтому у Ваньки было стойкое ощущение, что его уже сбросили со скалы. А потом еще, кстати, велели зайти вечером, после ужина — возможно, проверить, что такой подход не оказался фатальным. Возможно — нагрузить его еще парочкой статей или уж сразу обработкой данных.
По крайней мере, вряд ли его звали пить чай с вареньем на голубой верандочке.
Спустя долгие три с половиной часа, когда солнце уже давно сползло из положения зенита, он, потягиваясь, брел в сторону станции через фисташковое редколесье, то и дело останавливаясь, чтобы разглядеть чьи-то следы или погрызы на коре.
Страница 10 из 42
