Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6843
Впрочем, мало ли отдыхающих приехало на выходные в крошечный поселок неподалеку?
Зато Божецкого он отыскал вполне легко — тот явно и не пытался быть загадочным и неуловимым — это было не в его амплуа. Загадок, впрочем, для Ваньки хватало и в выражении его лица, большую часть времени настолько безгранично спокойном, что иногда Ваньке казалось, будто, глядя на Божецкого, он смотрит в лицо океану. И никакие улыбки или нахмуренный лоб не могли поколебать этого фундаментального покоя — разве что загорались мимолетными бликами, как солнце на покатой спине волны.
Иногда это всё слегка тревожило, иногда, наоборот, странным образом успокаивало — когда рядом есть что-то настолько фундаментально постоянное, то склонность тревожиться по пустякам очень быстро проходит.
Сергей Владимирович кивнул ему и, по дороге забрав из своего нежно-голубого домика необходимое снаряжение, повел студента на сетки — показывать его будущие владения.
Идти пришлось недолго, но большей частью через неудобное редколесье, через которое почти не было проложено тропинок, и чахлые фисташковые деревья так и норовили проехаться листьями по лицу, а колючие кустарники — принять в свои цепкие объятия, от которых отделаться порой было сложнее, чем от нежданных гостей на пороге.
По дороге Ванька споткнулся о бугристый, торчавший из земли узловатый корень дерева, прикрытый травой, и неловко полетел вперед. Он почти успел выставить руки, когда его ухватили за плечо и не дали пропахать лицом тощую лесную подстилку.
Хватка на его плече казалось стальной — пальцы Божецкого держали его так крепко, что на секунду показалось было, что из этой хватки против воли хозяина выбраться шансов нет никаких. Ванька даже рассмеялся от неожиданности, и Сергей Владимирович посмотрел на него с мягким упреком, в котором читалось буквальное «вы не очень умный, Ванюша».
— Ну у вас и рефлексы, — неловко попытался поблагодарить Ванька. Вышло, по ощущениям, так себе.
Божецкий приподнял бровь, видимо, не считая нужным подробнее отвечать на подобные комплименты.
— Смотрите под ноги. А то рискуете погибнуть в цвете юности и так и не вырасти в ценного специалиста.
Его улыбка, неуловимая, почти мягкая, тенью закралась в уголки его губ, мелькнула в довольно прищуренных глазах. Иногда Ваньке казалось, что в этой улыбке загадок больше, чем в неуловимом выражении лица Мона Лизы. Возможно, что тревожной мудрости даже больше.
— То есть, — с вызовом вздернул он подбородок, — хотите сказать, что сейчас я не-ценный?
— Бесценный, бесценный, — кивнул головой тот, — особенно, если дальше сможете добраться без эксцессов.
Надо сказать, что он почти справился, но спустя пару минут рассеянного молчания, сопровождаемого только тихим шепотком сминаемых под ногами листьев, Сергей Владимирович вдруг искоса взглянул на него и спросил:
— Что у вас там такого ценного в кармане, что вы все время отвлекаетесь?
Ванька, слегка озадаченный, помялся, а затем вытащил камешек и показал Божецкому.
Тот посмотрел на кусочек гальки очень внимательно, не притрагиваясь к ней, просто вежливо разглядел его лежащим на чужой ладони. Ванька чувствовал себя при этом предельно глупо, как и во время общения с той странной девицей.
От того, что он вспомнил, как та назвала его «Сережей», если честно, лучше не стало. Впрочем, Ванька понимал, что у этого умного и спокойного человека наверняка были и есть люди, которые всегда ждут его и готовы назвать ласково по имени. У таких всегда есть. От этой мысли становилось почти тоскливо. Почти — лишь потому что он вживую знал его всего вторые сутки, и это все уже ему не нравилось. Тяжело с восхищением смотреть на человека, когда осознаешь, какой толщины стена, пусть и прозрачная, разделяет вас.
— Собираешься носить его?
Он не спросил, откуда у него эта безделушка. Не спросил, почему она так интересует Ваньку. Он не спросил ничего — то ли из-за бесконечного безразличия, то ли в силу какой-то странной осведомленности. И, если честно, решить, что из этого хуже, было тяжело.
Ванька с вызовом поглядел на него в ответ:
— А стоит?
Тот на удивление серьезно кивнул и легким движением загнул его пальцы, не прикасаясь к украшению, так что теперь Троепольский зажимал кулон в ладони.
— На ночь только снимай.
Это было уже вообще за гранью Ванькиного понимания, и он решил, что подумает об этом завтра. Не то что бы он одобрял методы Скарлетт О'Хары, но иногда это было единственной доступной альтернативой.
Как вскоре выяснилось, сетки были почти все установлены на пролёт — то есть, на границе леса или вблизи кустарников, чтобы птицы с открытых пространств попадались в них, пытаясь влететь под сень деревьев. Всего их было пять, и все расставлены на некотором расстоянии друг от друга — их Ваньке в будущем и предстояло многократно обходить каждый день, до тех пор, пока его не сменят или пока не придет время закрывать их до следующего утра.
Зато Божецкого он отыскал вполне легко — тот явно и не пытался быть загадочным и неуловимым — это было не в его амплуа. Загадок, впрочем, для Ваньки хватало и в выражении его лица, большую часть времени настолько безгранично спокойном, что иногда Ваньке казалось, будто, глядя на Божецкого, он смотрит в лицо океану. И никакие улыбки или нахмуренный лоб не могли поколебать этого фундаментального покоя — разве что загорались мимолетными бликами, как солнце на покатой спине волны.
Иногда это всё слегка тревожило, иногда, наоборот, странным образом успокаивало — когда рядом есть что-то настолько фундаментально постоянное, то склонность тревожиться по пустякам очень быстро проходит.
Сергей Владимирович кивнул ему и, по дороге забрав из своего нежно-голубого домика необходимое снаряжение, повел студента на сетки — показывать его будущие владения.
Идти пришлось недолго, но большей частью через неудобное редколесье, через которое почти не было проложено тропинок, и чахлые фисташковые деревья так и норовили проехаться листьями по лицу, а колючие кустарники — принять в свои цепкие объятия, от которых отделаться порой было сложнее, чем от нежданных гостей на пороге.
По дороге Ванька споткнулся о бугристый, торчавший из земли узловатый корень дерева, прикрытый травой, и неловко полетел вперед. Он почти успел выставить руки, когда его ухватили за плечо и не дали пропахать лицом тощую лесную подстилку.
Хватка на его плече казалось стальной — пальцы Божецкого держали его так крепко, что на секунду показалось было, что из этой хватки против воли хозяина выбраться шансов нет никаких. Ванька даже рассмеялся от неожиданности, и Сергей Владимирович посмотрел на него с мягким упреком, в котором читалось буквальное «вы не очень умный, Ванюша».
— Ну у вас и рефлексы, — неловко попытался поблагодарить Ванька. Вышло, по ощущениям, так себе.
Божецкий приподнял бровь, видимо, не считая нужным подробнее отвечать на подобные комплименты.
— Смотрите под ноги. А то рискуете погибнуть в цвете юности и так и не вырасти в ценного специалиста.
Его улыбка, неуловимая, почти мягкая, тенью закралась в уголки его губ, мелькнула в довольно прищуренных глазах. Иногда Ваньке казалось, что в этой улыбке загадок больше, чем в неуловимом выражении лица Мона Лизы. Возможно, что тревожной мудрости даже больше.
— То есть, — с вызовом вздернул он подбородок, — хотите сказать, что сейчас я не-ценный?
— Бесценный, бесценный, — кивнул головой тот, — особенно, если дальше сможете добраться без эксцессов.
Надо сказать, что он почти справился, но спустя пару минут рассеянного молчания, сопровождаемого только тихим шепотком сминаемых под ногами листьев, Сергей Владимирович вдруг искоса взглянул на него и спросил:
— Что у вас там такого ценного в кармане, что вы все время отвлекаетесь?
Ванька, слегка озадаченный, помялся, а затем вытащил камешек и показал Божецкому.
Тот посмотрел на кусочек гальки очень внимательно, не притрагиваясь к ней, просто вежливо разглядел его лежащим на чужой ладони. Ванька чувствовал себя при этом предельно глупо, как и во время общения с той странной девицей.
От того, что он вспомнил, как та назвала его «Сережей», если честно, лучше не стало. Впрочем, Ванька понимал, что у этого умного и спокойного человека наверняка были и есть люди, которые всегда ждут его и готовы назвать ласково по имени. У таких всегда есть. От этой мысли становилось почти тоскливо. Почти — лишь потому что он вживую знал его всего вторые сутки, и это все уже ему не нравилось. Тяжело с восхищением смотреть на человека, когда осознаешь, какой толщины стена, пусть и прозрачная, разделяет вас.
— Собираешься носить его?
Он не спросил, откуда у него эта безделушка. Не спросил, почему она так интересует Ваньку. Он не спросил ничего — то ли из-за бесконечного безразличия, то ли в силу какой-то странной осведомленности. И, если честно, решить, что из этого хуже, было тяжело.
Ванька с вызовом поглядел на него в ответ:
— А стоит?
Тот на удивление серьезно кивнул и легким движением загнул его пальцы, не прикасаясь к украшению, так что теперь Троепольский зажимал кулон в ладони.
— На ночь только снимай.
Это было уже вообще за гранью Ванькиного понимания, и он решил, что подумает об этом завтра. Не то что бы он одобрял методы Скарлетт О'Хары, но иногда это было единственной доступной альтернативой.
Как вскоре выяснилось, сетки были почти все установлены на пролёт — то есть, на границе леса или вблизи кустарников, чтобы птицы с открытых пространств попадались в них, пытаясь влететь под сень деревьев. Всего их было пять, и все расставлены на некотором расстоянии друг от друга — их Ваньке в будущем и предстояло многократно обходить каждый день, до тех пор, пока его не сменят или пока не придет время закрывать их до следующего утра.
Страница 9 из 42
