Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6853
— Пару птиц пришлось отпустить, просто сделав все промеры, потому что иначе я был бы вынужден надолго их оставить в сетке.
Тот кивал, делал какие-то замечания и в целом ванькины успехи одобрил. После чего выдал ему флешку — как выяснилось позже — с кучей статей, которые попросил прочесть в ближайшее время. А потом кинул на него взгляд, полный сдержанного веселья, плескавшегося в темных глазах, и спросил:
— Скажите, Ваня, вам нравились в детстве сказки?
Троепольский пожал плечами, достаточно неопределенно. Тот лишь вздохнул.
— Ладно, давайте я буду чуть более конкретным. Вам нравится сказка про Золушку?
— Не слишком. А к чему вы ведете?
В этот раз он улыбнулся почти по-настоящему своими тонкими губами, и от уголков его глаз разбежались довольные морщинки.
— К той части, где бедняжке надо перебрать чечевицу и вымыть весь дом, чтобы поехать на бал, — пояснил он, в своей манере неуловимо глотая часть согласных.
— Работы по хозяйству? — обреченно спросил Ванька, не слишком удивленный — в конце концов, Божецкий грозился ему в письмах пристроить его к делам на благо станции, и было бы чудом, если бы его в этот вечер отпустили с миром.
— Лучше, — улыбнулся тот. — Вы же помните, что еще ей надо было сшить платья злым сестрицам. Так вот, Ванюша, вы умеете шить?
Ванька вопросительно приподнял брови.
— Ну, — сделал многозначительную паузу Серега, а потом расхохотался, откидываясь на стену. — За рабский труд и глубоко научную работу! — он поднял исцарапанную металлическую кружку в своей тощей руке, восседая на своей скрипучей кровати. Водка ласково плеснулась в стенки кружки под неумолимым действием законов физики — кажется, единственных законов, еще худо-бедно действовавших в студенческом общежитии.
Ванька фыркнул и вяло приподнял свой пластиковый термостакан, переживший с ним несколько практик. Сделав большой глоток, он всучил кружку Лене, сидевшей с ним рядом на сашкиной постели, и со вздохом взялся обратно за иголку.
У них наконец получилось собраться вчетвером — всем имевшимся на тот момент молодым коллективом — и отметить его приезд. Другой вопрос, что Ванька в процессе попойки неловкими стежками продолжал сметывать бесконечные квадратики будущих мешочков для птиц, которыми озадачил его Божецкий, и отшучивался скорее автоматически. По его расчетам, иголку он мог держать в руках без угрозы для себя и окружающих еще минут двадцать, и поэтому надо было выжать из них как можно больше.
Ну а потом — потом можно было с чистой совестью забить на всё, что он и собирался сделать.
Ваньке очень нравилось работать с птицами, да и вообще работать руками, делать все те обыденные и небольшие, порой даже монотонные действия, из которых и собирается на самом деле очень большой и кропотливый проект, то, что люди зовут наукой. Мир обрастал бумажками, замерами, данными, таблицами на ноутбуке. Каждое утро он часами бродил по высокой сочной сорной траве, совершая обходы.
Это был хороший мир, в котором у него была цель и был какой-то глубинный покой при этом, словно лето собиралось длиться бесконечно, такое же жаркое, а ночи такие же чернильно-звездные, с соленым воздухом пьяным и живым.
С Леночкой и Серегой он поладил в первые же дни, Сашка все еще держался слегка особняком, но без неприязни, просто обособленно.
По утрам на одеяле часто бывала теплая вмятина у Ваньки в ногах, словно ночной гость совсем потерял страх и совесть — если те у него, конечно, были. Еще у него была рыжеватая жесткая шерсть, однажды оставшаяся как неоспоримое доказательство.
Это было слишком странным, чтобы размышлять об этом. Поэтому Ванька старательно об этом не думал.
Постепенно жизнь обрела какой-то внутренний ритм и пошла своим чередом. Через вечер Ванька заходил в гости к Сергею Владимировичу, который его уже не звал, а — ждал (от осознания самого этого факта порой становилось неловко), чтобы сыграть в шахматы очередную разгромную и безнадежную партию, в конце которой Божецкий преувеличенно удрученно качал головой, а потом, улыбаясь одними своими чудными глазами, предлагал ему чаю. А за чаем рассказывал о чем-нибудь или выслушивал охотно трепавшегося Ваньку.
Чай всегда казался особенно вкусным, и это было ужасно сентиментально, вообще ужасно во всех смыслах, и было в этом какое-то изощренное удовольствие, в котором он, конечно, никому никогда ни за что не признался бы.
Временами Ванька сидел на голубой веранде в прохладе летнего вечера, грел руки об чашку, от которой шел пар, таявший в густом кавказском воздухе, и словно впадал в какое-то неглубокое оцепенение, глядя на Сергея Владимировича. Он смутно хотел чего-то, от чего странно томилось все его существо; он не хотел ничего конкретного от него, ни вечеров длиннее и взглядов внимательнее, ни какой-то особой физической близости, он просто иногда не мог перестать смотреть.
Тот кивал, делал какие-то замечания и в целом ванькины успехи одобрил. После чего выдал ему флешку — как выяснилось позже — с кучей статей, которые попросил прочесть в ближайшее время. А потом кинул на него взгляд, полный сдержанного веселья, плескавшегося в темных глазах, и спросил:
— Скажите, Ваня, вам нравились в детстве сказки?
Троепольский пожал плечами, достаточно неопределенно. Тот лишь вздохнул.
— Ладно, давайте я буду чуть более конкретным. Вам нравится сказка про Золушку?
— Не слишком. А к чему вы ведете?
В этот раз он улыбнулся почти по-настоящему своими тонкими губами, и от уголков его глаз разбежались довольные морщинки.
— К той части, где бедняжке надо перебрать чечевицу и вымыть весь дом, чтобы поехать на бал, — пояснил он, в своей манере неуловимо глотая часть согласных.
— Работы по хозяйству? — обреченно спросил Ванька, не слишком удивленный — в конце концов, Божецкий грозился ему в письмах пристроить его к делам на благо станции, и было бы чудом, если бы его в этот вечер отпустили с миром.
— Лучше, — улыбнулся тот. — Вы же помните, что еще ей надо было сшить платья злым сестрицам. Так вот, Ванюша, вы умеете шить?
Ванька вопросительно приподнял брови.
— Ну, — сделал многозначительную паузу Серега, а потом расхохотался, откидываясь на стену. — За рабский труд и глубоко научную работу! — он поднял исцарапанную металлическую кружку в своей тощей руке, восседая на своей скрипучей кровати. Водка ласково плеснулась в стенки кружки под неумолимым действием законов физики — кажется, единственных законов, еще худо-бедно действовавших в студенческом общежитии.
Ванька фыркнул и вяло приподнял свой пластиковый термостакан, переживший с ним несколько практик. Сделав большой глоток, он всучил кружку Лене, сидевшей с ним рядом на сашкиной постели, и со вздохом взялся обратно за иголку.
У них наконец получилось собраться вчетвером — всем имевшимся на тот момент молодым коллективом — и отметить его приезд. Другой вопрос, что Ванька в процессе попойки неловкими стежками продолжал сметывать бесконечные квадратики будущих мешочков для птиц, которыми озадачил его Божецкий, и отшучивался скорее автоматически. По его расчетам, иголку он мог держать в руках без угрозы для себя и окружающих еще минут двадцать, и поэтому надо было выжать из них как можно больше.
Ну а потом — потом можно было с чистой совестью забить на всё, что он и собирался сделать.
Ваньке очень нравилось работать с птицами, да и вообще работать руками, делать все те обыденные и небольшие, порой даже монотонные действия, из которых и собирается на самом деле очень большой и кропотливый проект, то, что люди зовут наукой. Мир обрастал бумажками, замерами, данными, таблицами на ноутбуке. Каждое утро он часами бродил по высокой сочной сорной траве, совершая обходы.
Это был хороший мир, в котором у него была цель и был какой-то глубинный покой при этом, словно лето собиралось длиться бесконечно, такое же жаркое, а ночи такие же чернильно-звездные, с соленым воздухом пьяным и живым.
С Леночкой и Серегой он поладил в первые же дни, Сашка все еще держался слегка особняком, но без неприязни, просто обособленно.
По утрам на одеяле часто бывала теплая вмятина у Ваньки в ногах, словно ночной гость совсем потерял страх и совесть — если те у него, конечно, были. Еще у него была рыжеватая жесткая шерсть, однажды оставшаяся как неоспоримое доказательство.
Это было слишком странным, чтобы размышлять об этом. Поэтому Ванька старательно об этом не думал.
Постепенно жизнь обрела какой-то внутренний ритм и пошла своим чередом. Через вечер Ванька заходил в гости к Сергею Владимировичу, который его уже не звал, а — ждал (от осознания самого этого факта порой становилось неловко), чтобы сыграть в шахматы очередную разгромную и безнадежную партию, в конце которой Божецкий преувеличенно удрученно качал головой, а потом, улыбаясь одними своими чудными глазами, предлагал ему чаю. А за чаем рассказывал о чем-нибудь или выслушивал охотно трепавшегося Ваньку.
Чай всегда казался особенно вкусным, и это было ужасно сентиментально, вообще ужасно во всех смыслах, и было в этом какое-то изощренное удовольствие, в котором он, конечно, никому никогда ни за что не признался бы.
Временами Ванька сидел на голубой веранде в прохладе летнего вечера, грел руки об чашку, от которой шел пар, таявший в густом кавказском воздухе, и словно впадал в какое-то неглубокое оцепенение, глядя на Сергея Владимировича. Он смутно хотел чего-то, от чего странно томилось все его существо; он не хотел ничего конкретного от него, ни вечеров длиннее и взглядов внимательнее, ни какой-то особой физической близости, он просто иногда не мог перестать смотреть.
Страница 13 из 42
