Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6854
Хотелось коснутся этого человека, словно он был не совсем настоящим, проверить. Хотелось остаться спать у него под боком, просто спать, ощущая странность этих вечеров, перетекшую в ночь. Иногда казалось, что от того веет домом, что ли — таким, настоящим человеческим домом, который у каждого человека на земле один.
Хотя, конечно, иногда хотелось вполне конкретных и не самых пристойных вещей, и в такие моменты кивал Ванька особенно рассеянно, выслушивая чужой мягкий говор, сглатывавший часть согласных. Стараясь отогнать подобные мысли и сосредоточиться на рассказе, а не на тонких губах, округло произносивших слова.
Сергей Владимирович иногда в такие дни улыбался себе под нос, словно мог читать по его лицу отчетливее, чем по книге на родном языке. Словно Ванька и был его родным языком, как бы странно это ни звучало.
Это звучало ужасно, признавал перед собой Ванька.
В один из таких вечеров как-то раз, когда небо рассыпалось яростной летней грозой, прорывая тяжелое, налитое брюхо свинцового неба острой молнией, Сергей Владимирович, чей дом стоял в отдалении от прочих, не отпустил Ваньку под дождь. Просто потребовал, чтобы тот дождался окончания, а потом уже смел идти на все четыре стороны. Еще и пожурил за несовершенные проступки в своей излюбленной манере:
— Знаю я вас — промокнете насквозь, а потом решите, что ерунда это всё, вы молодой и здоровый. А мне потом вам нос платочком вытирать и за вас сетки обходить.
Иногда Ваньке было нелегко от того, насколько отчетливо он ощущал Божецкого старшим, тем старшим, чьей руке хотелось позволить себя вести, хотя Ванька нечасто чувствовал и ценил подобное.
В итоге в тот раз Ванька случайно уснул на чужом маленьком кособоком диванчике, неуловимо и тепло пахнувшем собачьей шерстью и, кажется, кофе; разбудил его Сергей Владимирович только под утро. Но — разбудил и выгнал под свинцово-серое утреннее небо, еще не до конца просохшее после ночи, и строго велел лечь досыпать оставшиеся несколько часов.
Что за человек станет бодрствовать в пять утра и будить других, Ванька решил не думать, потому что ничего лестного о таком человеке сказать не мог. Или не хотел. Сергей Владимирович и без того норовил заполнить всё доступное ему пространство в чужих мыслях.
В другой раз, поздним вечером возвращаясь с контрольного обхода, на котором он торопливо проверял, надежно ли были закреплены сетки перед лицом надвигавшейся непогоды, Ванька всё же безнадежно вымок под свирепым кавказским дождем. Небо тогда утонуло в серой пелене угрожающе мрачных туч, и он даже не стал пытаться придумывать оправданий или слов приветствия, просто торопливо, отфыркиваясь взбежал на голубое крылечко и забарабанил в дверь. Сергей Владимирович открыл почти моментально и просто молча посторонился, давая Ваньке пройти.
В доме было восхитительно тепло и светло, дощатый пол ласково и сухо поскрипывал под шагами, а на плите как раз уже начинал посвистывать чайник.
— Стоять, Ванюша, — неожиданно командным тоном велел Божецкий, когда мокрый Ванька попробовал забраться в глубокое мягкое кресло, в котором ему хотелось просто свернуться клубком и больше никогда не вставать.
Сергей Владимирович деловито залез в старый, видавший виды шкаф, и через пару секунд кинул в него махровым чуть выцветшим полотенцем, а затем протянул сухую рубашку, которая была тощему Ваньке слегка широковата в плечах. Но рубашка была сухая и теплая, и ощущение той самой домашнести, которой иногда веяло от самого Божецкого, от его мягких, хитрых улыбок и прищуренных глаз, словно ласково обняло его за шею, обдавая неуловимым ощущением довольства жизнью.
— Спасибо, что все же вытираете мне нос платочком, — фыркнул Ванька, цитируя недавний разговор. Божецкий взглянул неодобрительно, этим своим любимым взглядом «ну оч-чень смешно, молодой человек», под которым Ванька однажды разглядел тщательно скрываемое веселье, и с тех пор этого взгляда не боялся, даже ждал. Странные у него все же развлечения завелись на Черном море.
Вообще, день ото дня в нем крепло то первоначальное впечатление, будто вся жизнь для Божецкого была веселый праздник, словно тот пришел в зоопарк поглядеть, а не забрался в сонную глушь жаркого редколесья, чтобы заняться наукой. Причем поглядеть он пришел на людей, льнущих к вольерам, а не на животных. Homo (не очень) sapiens, торопитесь увидеть!
Сергей Владимирович забрал у него полотенце, придирчиво скользнул глазами по собиравшимся на кончиках коротких волос каплям воды и вдруг предельно деловито, словно для него это было самым обыденным делом, растер Ваньке волосы насухо, так что у того начали гореть уши, как в детстве.
— Не за что, — угрожающе ласково улыбнулся тот, пресекая возмущения. И велел немедленно выпить горячего, чтобы не простыть, а потом оставаться спать здесь, потому что в общежитии больно уж сквозняками тянет, он-то помнит, как когда-то там мерз.
Хотя, конечно, иногда хотелось вполне конкретных и не самых пристойных вещей, и в такие моменты кивал Ванька особенно рассеянно, выслушивая чужой мягкий говор, сглатывавший часть согласных. Стараясь отогнать подобные мысли и сосредоточиться на рассказе, а не на тонких губах, округло произносивших слова.
Сергей Владимирович иногда в такие дни улыбался себе под нос, словно мог читать по его лицу отчетливее, чем по книге на родном языке. Словно Ванька и был его родным языком, как бы странно это ни звучало.
Это звучало ужасно, признавал перед собой Ванька.
В один из таких вечеров как-то раз, когда небо рассыпалось яростной летней грозой, прорывая тяжелое, налитое брюхо свинцового неба острой молнией, Сергей Владимирович, чей дом стоял в отдалении от прочих, не отпустил Ваньку под дождь. Просто потребовал, чтобы тот дождался окончания, а потом уже смел идти на все четыре стороны. Еще и пожурил за несовершенные проступки в своей излюбленной манере:
— Знаю я вас — промокнете насквозь, а потом решите, что ерунда это всё, вы молодой и здоровый. А мне потом вам нос платочком вытирать и за вас сетки обходить.
Иногда Ваньке было нелегко от того, насколько отчетливо он ощущал Божецкого старшим, тем старшим, чьей руке хотелось позволить себя вести, хотя Ванька нечасто чувствовал и ценил подобное.
В итоге в тот раз Ванька случайно уснул на чужом маленьком кособоком диванчике, неуловимо и тепло пахнувшем собачьей шерстью и, кажется, кофе; разбудил его Сергей Владимирович только под утро. Но — разбудил и выгнал под свинцово-серое утреннее небо, еще не до конца просохшее после ночи, и строго велел лечь досыпать оставшиеся несколько часов.
Что за человек станет бодрствовать в пять утра и будить других, Ванька решил не думать, потому что ничего лестного о таком человеке сказать не мог. Или не хотел. Сергей Владимирович и без того норовил заполнить всё доступное ему пространство в чужих мыслях.
В другой раз, поздним вечером возвращаясь с контрольного обхода, на котором он торопливо проверял, надежно ли были закреплены сетки перед лицом надвигавшейся непогоды, Ванька всё же безнадежно вымок под свирепым кавказским дождем. Небо тогда утонуло в серой пелене угрожающе мрачных туч, и он даже не стал пытаться придумывать оправданий или слов приветствия, просто торопливо, отфыркиваясь взбежал на голубое крылечко и забарабанил в дверь. Сергей Владимирович открыл почти моментально и просто молча посторонился, давая Ваньке пройти.
В доме было восхитительно тепло и светло, дощатый пол ласково и сухо поскрипывал под шагами, а на плите как раз уже начинал посвистывать чайник.
— Стоять, Ванюша, — неожиданно командным тоном велел Божецкий, когда мокрый Ванька попробовал забраться в глубокое мягкое кресло, в котором ему хотелось просто свернуться клубком и больше никогда не вставать.
Сергей Владимирович деловито залез в старый, видавший виды шкаф, и через пару секунд кинул в него махровым чуть выцветшим полотенцем, а затем протянул сухую рубашку, которая была тощему Ваньке слегка широковата в плечах. Но рубашка была сухая и теплая, и ощущение той самой домашнести, которой иногда веяло от самого Божецкого, от его мягких, хитрых улыбок и прищуренных глаз, словно ласково обняло его за шею, обдавая неуловимым ощущением довольства жизнью.
— Спасибо, что все же вытираете мне нос платочком, — фыркнул Ванька, цитируя недавний разговор. Божецкий взглянул неодобрительно, этим своим любимым взглядом «ну оч-чень смешно, молодой человек», под которым Ванька однажды разглядел тщательно скрываемое веселье, и с тех пор этого взгляда не боялся, даже ждал. Странные у него все же развлечения завелись на Черном море.
Вообще, день ото дня в нем крепло то первоначальное впечатление, будто вся жизнь для Божецкого была веселый праздник, словно тот пришел в зоопарк поглядеть, а не забрался в сонную глушь жаркого редколесья, чтобы заняться наукой. Причем поглядеть он пришел на людей, льнущих к вольерам, а не на животных. Homo (не очень) sapiens, торопитесь увидеть!
Сергей Владимирович забрал у него полотенце, придирчиво скользнул глазами по собиравшимся на кончиках коротких волос каплям воды и вдруг предельно деловито, словно для него это было самым обыденным делом, растер Ваньке волосы насухо, так что у того начали гореть уши, как в детстве.
— Не за что, — угрожающе ласково улыбнулся тот, пресекая возмущения. И велел немедленно выпить горячего, чтобы не простыть, а потом оставаться спать здесь, потому что в общежитии больно уж сквозняками тянет, он-то помнит, как когда-то там мерз.
Страница 14 из 42
