Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6861
Уже когда согревшийся и разомлевший Ванька мягко соскальзывал в ласковое тепло сна, раздался какой-то шорох, и на живот ему словно опустилось что-то тяжелое, теплое, беспокойное — но Ваньке не было до этого уже ровным счетом никакого дела, потому что граница яви и сна окончательно стерлась, и он не был уверен в реальности собственных ощущений. Было просто невероятно тепло и спокойно. И, возможно, куда спокойнее, чем пару минут назад.
Утром же он об этом так и не вспомнил, слишком мерзко саднило в горле, и мир сводился к простуде, которую он следующие дни тщательно пытался скрыть.
Что же касается остального, то другой важной частью его жизни стала Лена, куда важнее почти всех прочих обитателей заповедника. Она не просто казалась замечательным человеком, отличным товарищем и очаровательной девушкой, но умудрялась действительно быть такой, и Ванька неоднократно благодарил судьбу за то, что свела его с Леночкой. Потому что зачастую именно она была тем крепким плечом и ласковым подзатыльником, что требовался ему, чтобы развеять грусть или внезапно напавшую хандру или отвлечься от Божецкого, к визитам к которому бы иначе неизбежно свелся бы весь его досуг и социализация.
Даже будучи не в духе, даже в самом склочном своем настроении, она умудрялась оставаться чем-то невыразимо хорошим, и иногда Ваньке хотелось просто обнять её за плечи, уткнуться носом к кудрявые волосы и рассказать ей о том, какая она чудесная, и как же сильно за эти до смешного короткие дни он успел её полюбить.
Беда была только в одном. Это была не совсем та любовь, которой можно было бы ожидать, которую бы хотелось ожидать, потому что это решило бы огромное количество проблем. Иногда ему становилось тесно в груди оттого, что она была рядом, такая живая и такая человечная, улыбчивая и славная, но это странное обожание было направлено, как ни парадоксально, на неё исключительно как на человека, личность, и, как он ни искал в себе, не находил ни намека на ту самую, романтическую любовь.
Это была дружба, от которой порой было страшно дышать, и не слишком привыкшего к такому странному душевному родству Ваньку это пугало. Впрочем, гораздо чаще его тревожило собственное незатихавшее влечение к Божецкому, без которого, по его мнению, он бы жил куда спокойнее. Куда, куда спокойнее.
Причем через какое-то время выяснилось, что и впрямь было бы спокойнее, не проводи он столько времени со своим научником, не склонным к повышенной общительности.
Потому что однажды, когда они грелись на лавочке перед столовой, Ленка вдруг как-то внутренне подобралась и с неожиданно хмуро сведенными бровями сказала ему:
— Вань, ты это… там уже тетки некоторые и правда шептаться начинают. Ты намекни ему, что ли, — она как-то неопределенно повела плечами, словно решив не уточнять.
— Что? — он даже опешил. — Ты о чем вообще?
— Божецкий, — пробормотала она, словно тот мог их услышать из своего дома.
— Ты серьезно? — он поглядел на нее и замер, даже оторвавшись от собственных неровных записей, которые рассеянно правил, положив блокнот на колено. Жесткая, хрустящая исписанная бумага трепетала на ветру, и какое-то время этот звук был единственным, нарушавшим тишину. — Они же не всерьез? В смысле, ну… в том самом смысле? Да быть не может, ты же не серьезно.
— А черт их знает. Они про него насколько ничего не знают, что за эти годы неизвестности уже готовы во что угодно поверить. Тем более, что за ужином вас всегда нет обоих, или приходите вдвоем. Он смотрит на тебя, разговаривает с тобой, почти заботится. Не знаю, — она замялась, торопливо пожала плечами. — Я понимаю, что это вообще ничье дело, просто его много лет таким не видели, вот и думают… всякое. Тем более, помнишь наверное, сколько у нас в институте на нашем факультете было ребят с любой ориентацией. И все помнят.
— А ты? — тихо спросил он. Было тревожно задавать этот вопрос, если честно. — Ты что думаешь?
— Это не моё дело, — упрямо сказала она, отводя взгляд (словно у неё действительно были какие-то вполне определенные соображения на данный счет) и поднялась с рассохшейся лавки, напоследок ободряюще потрепав его по плечу. — По крайней мере до тех пор, пока ты не решишь иначе. Пойдем есть уже?
— Спасибо, — искренне улыбнулся он. Ленка действительно была сокровищем.
С того памятного разговора Ванька и сам начал приглядываться, сравнивать, изучать. Правда, изучать было почти нечего — Божецкий и впрямь был предельно краток и сдержан в своих социальных контактах, разве что Лене улыбался достаточно сердечно, да откровенно веселился, когда вдруг видел, как он с Ленкой дурачился. С прочими же был деловит, собран и бесконечно вежлив, словно стоял, отделенный от них огромным толстым стеклом.
Однажды Ванька, торопливо пересекая поле на окраине станции, чтобы успеть на ужин, машинально повернул голову — он каждый раз бросал торопливый взгляд на голубой домик, повторяя глазами его контуры; почему-то это успокаивало — но только пройдя еще пару шагов по направлению к лесу, он понял, что его смутило в этот раз.
Утром же он об этом так и не вспомнил, слишком мерзко саднило в горле, и мир сводился к простуде, которую он следующие дни тщательно пытался скрыть.
Что же касается остального, то другой важной частью его жизни стала Лена, куда важнее почти всех прочих обитателей заповедника. Она не просто казалась замечательным человеком, отличным товарищем и очаровательной девушкой, но умудрялась действительно быть такой, и Ванька неоднократно благодарил судьбу за то, что свела его с Леночкой. Потому что зачастую именно она была тем крепким плечом и ласковым подзатыльником, что требовался ему, чтобы развеять грусть или внезапно напавшую хандру или отвлечься от Божецкого, к визитам к которому бы иначе неизбежно свелся бы весь его досуг и социализация.
Даже будучи не в духе, даже в самом склочном своем настроении, она умудрялась оставаться чем-то невыразимо хорошим, и иногда Ваньке хотелось просто обнять её за плечи, уткнуться носом к кудрявые волосы и рассказать ей о том, какая она чудесная, и как же сильно за эти до смешного короткие дни он успел её полюбить.
Беда была только в одном. Это была не совсем та любовь, которой можно было бы ожидать, которую бы хотелось ожидать, потому что это решило бы огромное количество проблем. Иногда ему становилось тесно в груди оттого, что она была рядом, такая живая и такая человечная, улыбчивая и славная, но это странное обожание было направлено, как ни парадоксально, на неё исключительно как на человека, личность, и, как он ни искал в себе, не находил ни намека на ту самую, романтическую любовь.
Это была дружба, от которой порой было страшно дышать, и не слишком привыкшего к такому странному душевному родству Ваньку это пугало. Впрочем, гораздо чаще его тревожило собственное незатихавшее влечение к Божецкому, без которого, по его мнению, он бы жил куда спокойнее. Куда, куда спокойнее.
Причем через какое-то время выяснилось, что и впрямь было бы спокойнее, не проводи он столько времени со своим научником, не склонным к повышенной общительности.
Потому что однажды, когда они грелись на лавочке перед столовой, Ленка вдруг как-то внутренне подобралась и с неожиданно хмуро сведенными бровями сказала ему:
— Вань, ты это… там уже тетки некоторые и правда шептаться начинают. Ты намекни ему, что ли, — она как-то неопределенно повела плечами, словно решив не уточнять.
— Что? — он даже опешил. — Ты о чем вообще?
— Божецкий, — пробормотала она, словно тот мог их услышать из своего дома.
— Ты серьезно? — он поглядел на нее и замер, даже оторвавшись от собственных неровных записей, которые рассеянно правил, положив блокнот на колено. Жесткая, хрустящая исписанная бумага трепетала на ветру, и какое-то время этот звук был единственным, нарушавшим тишину. — Они же не всерьез? В смысле, ну… в том самом смысле? Да быть не может, ты же не серьезно.
— А черт их знает. Они про него насколько ничего не знают, что за эти годы неизвестности уже готовы во что угодно поверить. Тем более, что за ужином вас всегда нет обоих, или приходите вдвоем. Он смотрит на тебя, разговаривает с тобой, почти заботится. Не знаю, — она замялась, торопливо пожала плечами. — Я понимаю, что это вообще ничье дело, просто его много лет таким не видели, вот и думают… всякое. Тем более, помнишь наверное, сколько у нас в институте на нашем факультете было ребят с любой ориентацией. И все помнят.
— А ты? — тихо спросил он. Было тревожно задавать этот вопрос, если честно. — Ты что думаешь?
— Это не моё дело, — упрямо сказала она, отводя взгляд (словно у неё действительно были какие-то вполне определенные соображения на данный счет) и поднялась с рассохшейся лавки, напоследок ободряюще потрепав его по плечу. — По крайней мере до тех пор, пока ты не решишь иначе. Пойдем есть уже?
— Спасибо, — искренне улыбнулся он. Ленка действительно была сокровищем.
С того памятного разговора Ванька и сам начал приглядываться, сравнивать, изучать. Правда, изучать было почти нечего — Божецкий и впрямь был предельно краток и сдержан в своих социальных контактах, разве что Лене улыбался достаточно сердечно, да откровенно веселился, когда вдруг видел, как он с Ленкой дурачился. С прочими же был деловит, собран и бесконечно вежлив, словно стоял, отделенный от них огромным толстым стеклом.
Однажды Ванька, торопливо пересекая поле на окраине станции, чтобы успеть на ужин, машинально повернул голову — он каждый раз бросал торопливый взгляд на голубой домик, повторяя глазами его контуры; почему-то это успокаивало — но только пройдя еще пару шагов по направлению к лесу, он понял, что его смутило в этот раз.
Страница 15 из 42
