Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6864
Кажется, в двери не торчало ножа. Но Ванька торопился, так что времени вернуться и на всякий случай глянуть поближе у него не было — и так опаздывал.
Впрочем, Сергей Владимирович опоздал даже сильнее, и выглядел до странного недовольным.
На следующий вечер Ванька болтал, позвякивая, ложечкой в чашке (ложечка была бессовестно украдена из станционной столовой под насмешливым взглядом Божецкого за завтраком) и, подперев голову рукой, лениво размышлял о том, что в глазах остальных их жизнь с Сергеем Владимировичем выглядит куда интереснее, что она вообще кем-то расценивается как «их» жизнь, собирательно. А на самом деле всё было настолько обыденно, что порой становилось грустно.
Впрочем, в домике Божецкого у него уже была своя чайная ложечка, любимая кружка и даже сахар в сахарнице персонально для него, потому как Божецкий пил кофе, чай (и алкоголь с формалином, шутил он) несладкими, а Ванька увлеченно всыпал сахар ложка за ложкой под скептическим взглядом наставника.
Но вот на самом деле что тревожило Ваньку всерьез, так это даже не собственные романтические поползновения, не глупые спекуляции сотрудников, а вещь куда более странная, да и дурацкая пожалуй что. Иногда ему становилось неловко за то, что он со своим рациональным умом будущего ученого мог — пусть хотя бы на пару секунд — всерьез рассматривать эту абсурдную идею. С другой стороны, именно аналитическая обстоятельность его разума и не позволяла ему отмахнуться.
В Божецком было слишком много странностей. Мелких, едва заметных глазу, и потому часто ускользавших от внимания, не задевавших ни одной тревожной струны.
Но общее ощущение не отпускало ванькиного сердца, и потому он начал прислушиваться; думать; сопоставлять.
В самый первый вечер ручка ножа была теплой, по-человечьи теплой. А до этого он не мог отыскать Божецкого, словно тот под землю провалился. Вчера он однозначно видел, что ножа в двери не было, а тот потом опоздал.
От дивана, на котором он ночевал в грозу, неуловимо пахло псиной, и этот запах преследовал его иногда по утрам. Неуловимое животное, пригревавшееся у него в ногах по ночам.
Сергей Владимирович, отыскавший его в первую ночь у реки, и его шуточка про русалок. И та девушка из реки, в речи которой в первый раз тоже проскользнуло что-то этакое… Ванька решительно не мог вспомнить, что же его задело. А камень. Камень? С камнем вообще странно было.
В конце концов, из очевидного: Божецкий заперся отшельником у моря и при всём своем очевидном таланте и перспективах, сидел там безвылазно, стараясь ни с кем не устанавливать доверительных контактов.
Из всего этого у него получался один идиотский однозначный вывод: Сергей Владимирович был оборотнем. Никак иначе вместе факты не складывались. Как в том анекдоте про слово «вечность».
Потому что было еще одно, от чего он никак не мог отмахнуться при всем желании: однажды он проснулся посреди ночи, потревоженный первыми, особенно надоедливыми комарами, искусавшими ему лицо и руки, да так и замер, не решаясь пошевелиться.
В ногах его одеяла клубком свернулась какая-то некрупная собака, размером меньше Сахарка — или это коварная ночная темнота скрадывала очертания, искажая пропорции? Ванька понимал, что попробуй он сесть в кровати или включить свет — и может потревожить животное. И ладно, если это окажется собака со станции, но что, если… Если нет?
Ванька чувствовал себя идиотом, подозревая подобное. Но, как показывал опыт, попытки закрыть на это всё глаза приводили лишь к тому, что он ощущал себя лишь все более непролазным дураком. Вопрос, почему оборотень спит на его кровати ночь за ночью вводил его в ступор. Хуже была только мысль о том, что это вовсе не оборотень, а просто дикое животное, прикипевшее своей смутной лесной душой то ли к нему, то ли к затертому одеялу — поскольку это было бы действительно необъяснимо. А всё остальное было просто совпадением.
Когда же Ванька, прощупывая почву, пожаловался, что однажды спугнул у себя в доме шакала, тот только посмотрел на него вопросительно, словно прося подтвердить, что правильно расслышал.
— Шакал, говоришь? — наконец, изумленно приподнял бровь тот. — Ты точно не перепутал спросонок?
— У меня, конечно, нет докторской степени, но шакала-то от собаки я отличу, — обиженно вздернул острый подбородок Ванька.
— Ты уверен, что это был шакал? — озадаченно потер лоб Сергей Владимирович. Честное слово, не подозревай его Ванька, он бы принял все за чистую монету и еще бы дураком себя чувствовал — ну это же надо, шакал в постели примерещился. — Шакалы здесь, конечно, водятся, — кивнул он, — но чтобы приближаться к людям? Очень сомневаюсь.
И потер переносицу. Что явно выдавало какую-то глубокую озабоченность, насколько Ванька научился распознавать.
Чем больше дней лета утекало в прошлое, тем чаще жизнь в некоторые из дней так и норовила превратиться в неловкую игру в гляделки, в которой оба её участника не признавали своей заинтересованности.
Впрочем, Сергей Владимирович опоздал даже сильнее, и выглядел до странного недовольным.
На следующий вечер Ванька болтал, позвякивая, ложечкой в чашке (ложечка была бессовестно украдена из станционной столовой под насмешливым взглядом Божецкого за завтраком) и, подперев голову рукой, лениво размышлял о том, что в глазах остальных их жизнь с Сергеем Владимировичем выглядит куда интереснее, что она вообще кем-то расценивается как «их» жизнь, собирательно. А на самом деле всё было настолько обыденно, что порой становилось грустно.
Впрочем, в домике Божецкого у него уже была своя чайная ложечка, любимая кружка и даже сахар в сахарнице персонально для него, потому как Божецкий пил кофе, чай (и алкоголь с формалином, шутил он) несладкими, а Ванька увлеченно всыпал сахар ложка за ложкой под скептическим взглядом наставника.
Но вот на самом деле что тревожило Ваньку всерьез, так это даже не собственные романтические поползновения, не глупые спекуляции сотрудников, а вещь куда более странная, да и дурацкая пожалуй что. Иногда ему становилось неловко за то, что он со своим рациональным умом будущего ученого мог — пусть хотя бы на пару секунд — всерьез рассматривать эту абсурдную идею. С другой стороны, именно аналитическая обстоятельность его разума и не позволяла ему отмахнуться.
В Божецком было слишком много странностей. Мелких, едва заметных глазу, и потому часто ускользавших от внимания, не задевавших ни одной тревожной струны.
Но общее ощущение не отпускало ванькиного сердца, и потому он начал прислушиваться; думать; сопоставлять.
В самый первый вечер ручка ножа была теплой, по-человечьи теплой. А до этого он не мог отыскать Божецкого, словно тот под землю провалился. Вчера он однозначно видел, что ножа в двери не было, а тот потом опоздал.
От дивана, на котором он ночевал в грозу, неуловимо пахло псиной, и этот запах преследовал его иногда по утрам. Неуловимое животное, пригревавшееся у него в ногах по ночам.
Сергей Владимирович, отыскавший его в первую ночь у реки, и его шуточка про русалок. И та девушка из реки, в речи которой в первый раз тоже проскользнуло что-то этакое… Ванька решительно не мог вспомнить, что же его задело. А камень. Камень? С камнем вообще странно было.
В конце концов, из очевидного: Божецкий заперся отшельником у моря и при всём своем очевидном таланте и перспективах, сидел там безвылазно, стараясь ни с кем не устанавливать доверительных контактов.
Из всего этого у него получался один идиотский однозначный вывод: Сергей Владимирович был оборотнем. Никак иначе вместе факты не складывались. Как в том анекдоте про слово «вечность».
Потому что было еще одно, от чего он никак не мог отмахнуться при всем желании: однажды он проснулся посреди ночи, потревоженный первыми, особенно надоедливыми комарами, искусавшими ему лицо и руки, да так и замер, не решаясь пошевелиться.
В ногах его одеяла клубком свернулась какая-то некрупная собака, размером меньше Сахарка — или это коварная ночная темнота скрадывала очертания, искажая пропорции? Ванька понимал, что попробуй он сесть в кровати или включить свет — и может потревожить животное. И ладно, если это окажется собака со станции, но что, если… Если нет?
Ванька чувствовал себя идиотом, подозревая подобное. Но, как показывал опыт, попытки закрыть на это всё глаза приводили лишь к тому, что он ощущал себя лишь все более непролазным дураком. Вопрос, почему оборотень спит на его кровати ночь за ночью вводил его в ступор. Хуже была только мысль о том, что это вовсе не оборотень, а просто дикое животное, прикипевшее своей смутной лесной душой то ли к нему, то ли к затертому одеялу — поскольку это было бы действительно необъяснимо. А всё остальное было просто совпадением.
Когда же Ванька, прощупывая почву, пожаловался, что однажды спугнул у себя в доме шакала, тот только посмотрел на него вопросительно, словно прося подтвердить, что правильно расслышал.
— Шакал, говоришь? — наконец, изумленно приподнял бровь тот. — Ты точно не перепутал спросонок?
— У меня, конечно, нет докторской степени, но шакала-то от собаки я отличу, — обиженно вздернул острый подбородок Ванька.
— Ты уверен, что это был шакал? — озадаченно потер лоб Сергей Владимирович. Честное слово, не подозревай его Ванька, он бы принял все за чистую монету и еще бы дураком себя чувствовал — ну это же надо, шакал в постели примерещился. — Шакалы здесь, конечно, водятся, — кивнул он, — но чтобы приближаться к людям? Очень сомневаюсь.
И потер переносицу. Что явно выдавало какую-то глубокую озабоченность, насколько Ванька научился распознавать.
Чем больше дней лета утекало в прошлое, тем чаще жизнь в некоторые из дней так и норовила превратиться в неловкую игру в гляделки, в которой оба её участника не признавали своей заинтересованности.
Страница 16 из 42
