Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6884
Ванька бросал короткие взгляды на Сергея Владимировича, мучительно пытаясь понять, что же происходит, и происходит ли вообще, вернее, происходит ли не только с его стороны? И проблема была вовсе не в этом, потому что смотреть друг на друга — это нормально; проблема была в том, что вечно теперь примешивался вопрос: а кто Божецкий такой? и поэтому любой ищущий ответы на еще не сформулированные вопросы взгляд оказывался мучительно неловким.
А тот иногда бросал на своего студента нечитаемые, некомфортно долгие взгляды, неожиданно почти лишенные его вечного снисходительного веселья, обычно проскальзывавшего в выражении его лица. Что-то происходило, словно после первых недель привыкания и изучения начался процесс какой-то настоящей притирки. Ваньку этот процесс тревожил. Особенно учитывая тот факт, что ни единого факта, противоречащего его догадкам, пока так и не находилось.
Но при этом Сергея Владимировича было решительно, ну просто до обидного, не в чем обвинить. Он оставался предельно корректен, никоим образом не выдавал собственной заинтересованности сверх вежливого расположения, и не допускал ни единого лишнего прикосновения. Это иногда злило, потому что еще немного, и Ванька был готов соскользнуть на извилистую тропку бесперспективной фрустрации.
Потому что дурацкая иррациональная влюбленность, или влечение, или как это не назови — такое случается, особенно в ранние годы, но как же чертовски неудобно, когда человек вечно маячит на периферии твоей жизни, дразнит собственным присутствием, словно видит тебя и твои глупые желания насквозь и при том продолжает мягко улыбаться, делая вид, что всё в порядке. И, что еще важнее, когда он, предположительно, несуществующая мифическая сущность по совместительству, почему-то благоволящая тебе.
Когда однажды утром Ванька сидел на берегу, рассеянно кидая мелкие камешки в реку, послышался плеск, а затем к берегу прильнула его старая знакомая. Он не слышал, как та подплыла, только видел теперь её распущенные по воде длинные волосы.
— Привет, — махнул он ей рукой. Та милостиво кивнула, всё такая же удивительно бледная для пары прошедших недель под палящим солнцем.
— Слушай, — внезапно спросил он. — А что ты имела в виду в тот раз? О чем ты говорила?
— А что я в прошлый раз говорила? — нахмурилась она, словно не могла припомнить ничего такого.
Ванька, если честно, и сам не мог сказать, что такого уж странного было сказано в их последнем разговоре, таком коротком и бессмысленном. Просто общее ощущение было… странным. Неуловимо сюрреалистичным, что ли.
— Ну, — он пожал плечами, — про русалок, которые никого не воруют. А потом вообще исчезла, оставив мне странную побрякушку. Все вместе это выглядит… — он замялся, стараясь подобрать точную, но не слишком оскорбительную формулировку. В конце концов он просто развел руками, демонстрируя, что не может даже объяснить, что именно не так.
Девушка не дала ему закончить и расхохоталась.
— Ты, мне кажется, не очень хорошо понял, что здесь происходит, — улыбнулась она, положив голову на руки и улыбнувшись бледной насмешливой улыбкой.
А потом она плеснула хвостом.
Ванька моргнул.
Моргнул снова. Перед глазами все еще отчетливо стоял сверкающий блеск влажной сине-зеленой крупной чешуи, промелькнувшей в воздухе.
Когда Ванька все же смог прервать неприлично затянувшееся молчание (все это время девушка глядела на него с искренним весельем, невероятно красившим её бледное личико), то произнес, будто просил о самой обыденной вещи:
— О. Повтори-ка?
Та фыркнула и демонстративно высунула хвост из воды, блестящий и обтекаемый, лениво плеснув им по поверхности. По воде пошли крупные круги, и Ванька рассеянно проследил за тем, как они расползлись по поверхности, медленно затухая.
— Ну хоть без обмороков и криков, — довольно хмыкнула та наконец, удостоверившись, что иной реакции не последует. — Или ты сейчас в стадии глубокого отрицания?
Ванька только помотал головой, а потом всё же поинтересовался:
— И часто ты таким… занимаешься?
Русалка лишь приподняла бровь, словно с просьбой уточнить, что он имеет в виду. Каким это «таким», молодой человек, вы на что это там намекаете?
— Ну, — он развел руками. — Пугаешь бедных ученых, убежденных в рациональности мира? Или заманиваешь в воду несчастных студентов? — поразмыслив, поинтересовался Ванька, хотя, очевидно, были вопросы и поважнее, мягко говоря. Например, про Сергея Владимировича. Раз есть русалки, то почему бы не быть оборотням? Почему бы им не быть прямо здесь, в этом несчастном заповеднике почему бы ему не оказаться шакалом, почему бы его научному руководителю не перекидываться через тесак и не ночевать у него в ногах?
(Господи, ну и звучит, конечно)
— Не слишком, — кокетливо улыбнулась его собеседница. — Вы чокнутые какие-то, ученые, мало кто пугается, все рвутся исследовать.
А тот иногда бросал на своего студента нечитаемые, некомфортно долгие взгляды, неожиданно почти лишенные его вечного снисходительного веселья, обычно проскальзывавшего в выражении его лица. Что-то происходило, словно после первых недель привыкания и изучения начался процесс какой-то настоящей притирки. Ваньку этот процесс тревожил. Особенно учитывая тот факт, что ни единого факта, противоречащего его догадкам, пока так и не находилось.
Но при этом Сергея Владимировича было решительно, ну просто до обидного, не в чем обвинить. Он оставался предельно корректен, никоим образом не выдавал собственной заинтересованности сверх вежливого расположения, и не допускал ни единого лишнего прикосновения. Это иногда злило, потому что еще немного, и Ванька был готов соскользнуть на извилистую тропку бесперспективной фрустрации.
Потому что дурацкая иррациональная влюбленность, или влечение, или как это не назови — такое случается, особенно в ранние годы, но как же чертовски неудобно, когда человек вечно маячит на периферии твоей жизни, дразнит собственным присутствием, словно видит тебя и твои глупые желания насквозь и при том продолжает мягко улыбаться, делая вид, что всё в порядке. И, что еще важнее, когда он, предположительно, несуществующая мифическая сущность по совместительству, почему-то благоволящая тебе.
Когда однажды утром Ванька сидел на берегу, рассеянно кидая мелкие камешки в реку, послышался плеск, а затем к берегу прильнула его старая знакомая. Он не слышал, как та подплыла, только видел теперь её распущенные по воде длинные волосы.
— Привет, — махнул он ей рукой. Та милостиво кивнула, всё такая же удивительно бледная для пары прошедших недель под палящим солнцем.
— Слушай, — внезапно спросил он. — А что ты имела в виду в тот раз? О чем ты говорила?
— А что я в прошлый раз говорила? — нахмурилась она, словно не могла припомнить ничего такого.
Ванька, если честно, и сам не мог сказать, что такого уж странного было сказано в их последнем разговоре, таком коротком и бессмысленном. Просто общее ощущение было… странным. Неуловимо сюрреалистичным, что ли.
— Ну, — он пожал плечами, — про русалок, которые никого не воруют. А потом вообще исчезла, оставив мне странную побрякушку. Все вместе это выглядит… — он замялся, стараясь подобрать точную, но не слишком оскорбительную формулировку. В конце концов он просто развел руками, демонстрируя, что не может даже объяснить, что именно не так.
Девушка не дала ему закончить и расхохоталась.
— Ты, мне кажется, не очень хорошо понял, что здесь происходит, — улыбнулась она, положив голову на руки и улыбнувшись бледной насмешливой улыбкой.
А потом она плеснула хвостом.
Ванька моргнул.
Моргнул снова. Перед глазами все еще отчетливо стоял сверкающий блеск влажной сине-зеленой крупной чешуи, промелькнувшей в воздухе.
Когда Ванька все же смог прервать неприлично затянувшееся молчание (все это время девушка глядела на него с искренним весельем, невероятно красившим её бледное личико), то произнес, будто просил о самой обыденной вещи:
— О. Повтори-ка?
Та фыркнула и демонстративно высунула хвост из воды, блестящий и обтекаемый, лениво плеснув им по поверхности. По воде пошли крупные круги, и Ванька рассеянно проследил за тем, как они расползлись по поверхности, медленно затухая.
— Ну хоть без обмороков и криков, — довольно хмыкнула та наконец, удостоверившись, что иной реакции не последует. — Или ты сейчас в стадии глубокого отрицания?
Ванька только помотал головой, а потом всё же поинтересовался:
— И часто ты таким… занимаешься?
Русалка лишь приподняла бровь, словно с просьбой уточнить, что он имеет в виду. Каким это «таким», молодой человек, вы на что это там намекаете?
— Ну, — он развел руками. — Пугаешь бедных ученых, убежденных в рациональности мира? Или заманиваешь в воду несчастных студентов? — поразмыслив, поинтересовался Ванька, хотя, очевидно, были вопросы и поважнее, мягко говоря. Например, про Сергея Владимировича. Раз есть русалки, то почему бы не быть оборотням? Почему бы им не быть прямо здесь, в этом несчастном заповеднике почему бы ему не оказаться шакалом, почему бы его научному руководителю не перекидываться через тесак и не ночевать у него в ногах?
(Господи, ну и звучит, конечно)
— Не слишком, — кокетливо улыбнулась его собеседница. — Вы чокнутые какие-то, ученые, мало кто пугается, все рвутся исследовать.
Страница 17 из 42
