Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6885
Нет утопленницам покоя ни на том свете, ни на этом, — вздохнула она театрально, хотя до этого, как заметил Ванька, она не дышала в принципе — теперь он внимательно приглядывался к ней на предмет таких вещей. — В смысле, наоборот, — поморщилась она. — Ну, ты понял, ни на каком короче.
— То есть, ты прямо как положено русалка? Мертвая?
Та поглядела на него удивительно мрачно, как может пожалуй, смотреть только действительно очень мертвая прелестница, и отчего-то у Ваньки возникла стойкая уверенность, что получить тяжелым хвостом по лицу будет очень, очень неприятно. И не потому что мокро или пахнет рыбой.
— Как положено, как положено, — наконец, сменила гнев на милость та. — Утопилась еще в восемнадцатом веке. И до тех пор пока Сережка не приехал, с трудом спасалась от всех вас, исследователей, — она закатила свои темные красивые глаза, пытаясь передать все отчаяние этих трех веков. Тени с сиреневатым отливом под её глазами неплохо справлялись с этой задачей, и русалка напоминала картину Мунка.
— Сережка, — тупым эхом отозвался Ванька. — А он что, тебя исследовать не хочет?
— Да он-то понимает, каково это, когда в тебя тыкают пальцем как в чудо света, — она осеклась и остро, пристально глянула ему в лицо. — Так ты не знаешь, — констатировала она, увидев секундное замешательство. — Тогда это не моя тайна, чтобы о ней говорить.
Этого Ваньке оказалось достаточно. Ему теперь тоже можно было ни о чем не говорить, подтверждений хватало. И это надо было осмыслить, провести аккомодацию картины мира, что ли — или себя в этой картине?
Ванька поднялся с травы и отрывисто кивнул, прощаясь с русалкой, но вдруг остановился и спросил, не удержавшись:
— А чем ты тут три века занимаешься? Три века где угодно, а уж тем более в реке — это же невероятно долго. Особенно в реке, — подумав, уточнил он. — Ни друзей, ни семьи, ни телевизора на худой конец.
— Журналы читаю. Газеты иногда, если совсем ничего нет. Мне приносят, те, кто знает обо мне.
Ванька мысленно кивнул: читать журнальчики для девицы из восемнадцатого века — это не так уж плохо, идет… плывет в ногу со временем. Небось теперь и в геополитике, и в моде от скуки разбирается, три века как мертвая девица.
Русалка со вздохом добавила:
— Собрания сочинений из библиотеки я-то уже три года назад опять все по седьмому кругу перечитала. Вот и приходится «Вестниками орнитологии» перебиваться, — куда-то в пространство грустно сообщила она, подперев ладонью щеку. — Разбираться в проблемах популяций южных соловьев.
Судя по её голосу, особых проблем в жизни соловьев не наблюдалось, и следить там было не за чем.
«Вот тебе за твой снобизм», — мысленно отвесил себе подзатыльник Ванька, смутившийся своих недавних снисходительных мыслей. И поклялся себе принести русалке свою электронную книжку — пусть хоть этим летом ей будет повеселее. Скорее всего, в местной библиотеке еще советского разлива всякой фантастики и махрового постмодернизма было исчезающе мало.
Тем же вечером Ванька довольно щурился в темноту, надевая на шею камушек, который ему подарила безымянная русалка. Камешек и спустя три недели казался слегка влажным, будто чуть-чуть не досох под жарким кавказским солнцем. Все это время он нечасто надевал его, попросту забыв о подарке, но теперь хотел кое-что проверить. Если честно, он был даже отчасти зол на Сергея Владимировича, на этот его почти снисходительный смешок по поводу шакала, спящего на его постели. Ванька дураком не был, и выставлять его дурачком, придумавшим себе сказок на томной морской природе было попросту нечестно.
В конце концов, именно Божецкий камня не трогал и велел на ночь снимать. Уж явно не потому что тревожился, как бы шнурок во сне не доставил ему дискомфорта.
В ту ночь никто не пришел. Как и в следующую. Одеяло было успокаивающе прохладным утром, а ванькин сон — не таким спокойным. А на третью ночь он, лежа без сна, услышал, как кто-то недовольно чихнул у его двери, задел когтями рассохшиеся половицы. И выскользнул тенью за дверь. Впрочем, на следующий день Сергей Владимирович смотрел на него как обычно, а Ванька, с вежливым лицом глядя в ответ, тоскливо размышлял, как у этого человека может ничего не отражаться на лице.
Они опять пили. В конце концов, чем еще должна заниматься группка молодых ученых на природе, как не процеживанием этилового спирта через собственный организм?
Ваньке осточертело всё. Это напряжение, которое, казалось, он мог бы ухватить пальцами, звеневшее между ним и Божецким, или, по крайней мере, внутри самого Ваньки.
Он устал от своих странных догадок, которые давно уже имели все необходимое, чтобы вырасти из гипотезы в почти обоснованную теорию. Но не мог же он в лоб спросить Божецкого о таком? Особенно после того уничижительного разговора о шакале.
Ванька был очень, очень зол, и потому то и дело махал очередную порцию, плескавшуюся на дне, почти не глядя и не дыша.
— То есть, ты прямо как положено русалка? Мертвая?
Та поглядела на него удивительно мрачно, как может пожалуй, смотреть только действительно очень мертвая прелестница, и отчего-то у Ваньки возникла стойкая уверенность, что получить тяжелым хвостом по лицу будет очень, очень неприятно. И не потому что мокро или пахнет рыбой.
— Как положено, как положено, — наконец, сменила гнев на милость та. — Утопилась еще в восемнадцатом веке. И до тех пор пока Сережка не приехал, с трудом спасалась от всех вас, исследователей, — она закатила свои темные красивые глаза, пытаясь передать все отчаяние этих трех веков. Тени с сиреневатым отливом под её глазами неплохо справлялись с этой задачей, и русалка напоминала картину Мунка.
— Сережка, — тупым эхом отозвался Ванька. — А он что, тебя исследовать не хочет?
— Да он-то понимает, каково это, когда в тебя тыкают пальцем как в чудо света, — она осеклась и остро, пристально глянула ему в лицо. — Так ты не знаешь, — констатировала она, увидев секундное замешательство. — Тогда это не моя тайна, чтобы о ней говорить.
Этого Ваньке оказалось достаточно. Ему теперь тоже можно было ни о чем не говорить, подтверждений хватало. И это надо было осмыслить, провести аккомодацию картины мира, что ли — или себя в этой картине?
Ванька поднялся с травы и отрывисто кивнул, прощаясь с русалкой, но вдруг остановился и спросил, не удержавшись:
— А чем ты тут три века занимаешься? Три века где угодно, а уж тем более в реке — это же невероятно долго. Особенно в реке, — подумав, уточнил он. — Ни друзей, ни семьи, ни телевизора на худой конец.
— Журналы читаю. Газеты иногда, если совсем ничего нет. Мне приносят, те, кто знает обо мне.
Ванька мысленно кивнул: читать журнальчики для девицы из восемнадцатого века — это не так уж плохо, идет… плывет в ногу со временем. Небось теперь и в геополитике, и в моде от скуки разбирается, три века как мертвая девица.
Русалка со вздохом добавила:
— Собрания сочинений из библиотеки я-то уже три года назад опять все по седьмому кругу перечитала. Вот и приходится «Вестниками орнитологии» перебиваться, — куда-то в пространство грустно сообщила она, подперев ладонью щеку. — Разбираться в проблемах популяций южных соловьев.
Судя по её голосу, особых проблем в жизни соловьев не наблюдалось, и следить там было не за чем.
«Вот тебе за твой снобизм», — мысленно отвесил себе подзатыльник Ванька, смутившийся своих недавних снисходительных мыслей. И поклялся себе принести русалке свою электронную книжку — пусть хоть этим летом ей будет повеселее. Скорее всего, в местной библиотеке еще советского разлива всякой фантастики и махрового постмодернизма было исчезающе мало.
Тем же вечером Ванька довольно щурился в темноту, надевая на шею камушек, который ему подарила безымянная русалка. Камешек и спустя три недели казался слегка влажным, будто чуть-чуть не досох под жарким кавказским солнцем. Все это время он нечасто надевал его, попросту забыв о подарке, но теперь хотел кое-что проверить. Если честно, он был даже отчасти зол на Сергея Владимировича, на этот его почти снисходительный смешок по поводу шакала, спящего на его постели. Ванька дураком не был, и выставлять его дурачком, придумавшим себе сказок на томной морской природе было попросту нечестно.
В конце концов, именно Божецкий камня не трогал и велел на ночь снимать. Уж явно не потому что тревожился, как бы шнурок во сне не доставил ему дискомфорта.
В ту ночь никто не пришел. Как и в следующую. Одеяло было успокаивающе прохладным утром, а ванькин сон — не таким спокойным. А на третью ночь он, лежа без сна, услышал, как кто-то недовольно чихнул у его двери, задел когтями рассохшиеся половицы. И выскользнул тенью за дверь. Впрочем, на следующий день Сергей Владимирович смотрел на него как обычно, а Ванька, с вежливым лицом глядя в ответ, тоскливо размышлял, как у этого человека может ничего не отражаться на лице.
Они опять пили. В конце концов, чем еще должна заниматься группка молодых ученых на природе, как не процеживанием этилового спирта через собственный организм?
Ваньке осточертело всё. Это напряжение, которое, казалось, он мог бы ухватить пальцами, звеневшее между ним и Божецким, или, по крайней мере, внутри самого Ваньки.
Он устал от своих странных догадок, которые давно уже имели все необходимое, чтобы вырасти из гипотезы в почти обоснованную теорию. Но не мог же он в лоб спросить Божецкого о таком? Особенно после того уничижительного разговора о шакале.
Ванька был очень, очень зол, и потому то и дело махал очередную порцию, плескавшуюся на дне, почти не глядя и не дыша.
Страница 18 из 42
