Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6899
В том числе, к Ванькиному тайному неудовольствию, нашлись несколько коллег-зоологов, то и дело приходивших для долгих, почти душеспасительных бесед с Божецким, категорически мешавших их сверх-естественно-научной, как шутил Ванька, деятельности. Наверное, не Ваньке бы (как человеку, взявшему в свое время Божецкого измором) их осуждать, но порой он ничего не мог с собой поделать. Видите ли, молодой сотруднице нужно с ним обсудить динамику изменения численности южных соловьев, вот прямо сейчас, для чего необходимо сперва поднять все имевшиеся когда-либо у Божецкого записи. Из-за чего эта гиперактивная девица с доверчивыми коровьими глазами приходила несколько вечеров подряд, срывая все сроки негласной экспериментальной работы.
Вишенкой на торте, конечно, стало то, что Ваньке довелось мрачно глядеть несколько вечеров подряд, как та откровенно клеилась к Божецкому. Сотрудница пыталась оживленно беседовать с ним за завтраком (после чего тот даже стал методично опаздывать к столу на неприличное время), вечером за своей работой присаживалась к нему поближе, преувеличенно деловито склонялась над записями, норовя случайно задеть его волосами. Ванька демонстративно в такие минуты растягивался на диване Сергея Владимировича с книжкой и никуда не уходил — валялся, положа ногу на ногу, громко шуршал страницами, порой вставал и по-хозяйски нагло и громко звеня посудой, наливал себе чаю. Иногда он понимал, что ведет себя откровенно по-идиотски, но перестать было тяжело. Хотя, иногда девица пыталась красноречиво испепелить его взглядом, и после такой откровенной наглости он полагал, что был в полном праве вести себя не лучше.
Божецкого же это всё, кажется, вполне забавляло. Он иногда вежливо и почти индифферентно отводил чужие волосы, заслонявшие ему очередную распечатку, а так оставался безучастным наблюдателем её старательных попыток. И Ванькину смешную ревность наверняка прекрасно видел — в это пугающее, как у маленького языческого божка, всеведение, Ванька не мог перестать верить.
Один раз он даже пожаловался Леночке, решив, что та и так уже давно видит ситуацию насквозь, и та бессовестно прыснула. Впрочем, конечно, это тоже уж была тайна мадридского двора — Лена и раньше пыталась откровенно не смеяться за завтраками, наблюдая за разыгрывавшимися страстями.
— Конкуренция, Вань, это всегда тяжело. Но что поделать, дамам надо уступать, — хихикнула она совершенно бесчеловечно, а потом преувеличенно сочувственно потрепала его по плечу, после чего тема была закрыта как бесконечно раздражающая.
Но за вычетом беспощадной жары и навязчивых сотрудников, заполнивших станцию — порой казалось, что их численный прирост в июле описывался самой что ни на есть классической мальтузианской моделью — жизнь становилась только лучше. Утром Ванька занимался своей научной работой, лениво ковыряя статьи и статистическую обработку данных, а днем обычно находил себе компанию из недавно приехавших студентов и магистров, с которыми можно было сыграть в волейбол на отшибе станции или сходить на часок к морю — одному ходить было как-то искусственно, что ли.
А ближе к вечеру, после достаточно раннего ужина они шли к Сергею Владимировичу — они, наконец, приступили к экспериментальной части.
Иногда тот ждал его уже в шакальем обличии — занавески на невысоких окошках плотно задернуты, дверь заперта — запасной ключ какое-то время назад окончательно перешел в Ванькину собственность — от незваных посетителей, но чаще они приходили вместе и тот перекидывался при Ваньке, почти без тени смущения, пусть на привыкание и потребовалось какое-то время. Впрочем, привыкать потребовалось обоим. Ванька в последние дни даже смог сделать некоторые заметки о процессах трансформации в ту и в другую сторону, чтобы дополнить субъективные отчеты Сергея Владимировича сторонними наблюдениями.
Они вместе прощупывали границы интеллектуальных способностей в шакальем обличии, смотрели на особенности процессов запоминания в обоих ипостасях; Сергей Владимирович очень забавно сердился, когда выяснилось, что в шакальей шкуре он не мог запомнить почти ни одного абстрактного слова; вернее, вроде как мог, но стоило вернуться в человеческую форму, как появлялись проблемы с тем, чтобы вспомнить хоть что-то.
— Эх, вам бы МРТ сделать, — однажды задумчиво, почти мечтательно протянул Ванька. — Интересно, что у вас там с корой больших полушарий? Со складчатостью коры? И с гиппокампом?
— Спасибо, что не трепанацию, — покосился на него Божецкий, продолжая что-то сосредоточенно записывать. У него, кстати, был неожиданно мелкий, кудреватый почерк, который Ванька ненавидел разбирать и потому часто вел записи сам.
— Да ладно вам ворчать, вам и самому наверняка интересно.
— Я бы, конечно, не отказался от парочки психофизиологов с их оборудованием, — кивнул тот. — Но есть вещи, которые мы пока и сами можем посмотреть.
Вишенкой на торте, конечно, стало то, что Ваньке довелось мрачно глядеть несколько вечеров подряд, как та откровенно клеилась к Божецкому. Сотрудница пыталась оживленно беседовать с ним за завтраком (после чего тот даже стал методично опаздывать к столу на неприличное время), вечером за своей работой присаживалась к нему поближе, преувеличенно деловито склонялась над записями, норовя случайно задеть его волосами. Ванька демонстративно в такие минуты растягивался на диване Сергея Владимировича с книжкой и никуда не уходил — валялся, положа ногу на ногу, громко шуршал страницами, порой вставал и по-хозяйски нагло и громко звеня посудой, наливал себе чаю. Иногда он понимал, что ведет себя откровенно по-идиотски, но перестать было тяжело. Хотя, иногда девица пыталась красноречиво испепелить его взглядом, и после такой откровенной наглости он полагал, что был в полном праве вести себя не лучше.
Божецкого же это всё, кажется, вполне забавляло. Он иногда вежливо и почти индифферентно отводил чужие волосы, заслонявшие ему очередную распечатку, а так оставался безучастным наблюдателем её старательных попыток. И Ванькину смешную ревность наверняка прекрасно видел — в это пугающее, как у маленького языческого божка, всеведение, Ванька не мог перестать верить.
Один раз он даже пожаловался Леночке, решив, что та и так уже давно видит ситуацию насквозь, и та бессовестно прыснула. Впрочем, конечно, это тоже уж была тайна мадридского двора — Лена и раньше пыталась откровенно не смеяться за завтраками, наблюдая за разыгрывавшимися страстями.
— Конкуренция, Вань, это всегда тяжело. Но что поделать, дамам надо уступать, — хихикнула она совершенно бесчеловечно, а потом преувеличенно сочувственно потрепала его по плечу, после чего тема была закрыта как бесконечно раздражающая.
Но за вычетом беспощадной жары и навязчивых сотрудников, заполнивших станцию — порой казалось, что их численный прирост в июле описывался самой что ни на есть классической мальтузианской моделью — жизнь становилась только лучше. Утром Ванька занимался своей научной работой, лениво ковыряя статьи и статистическую обработку данных, а днем обычно находил себе компанию из недавно приехавших студентов и магистров, с которыми можно было сыграть в волейбол на отшибе станции или сходить на часок к морю — одному ходить было как-то искусственно, что ли.
А ближе к вечеру, после достаточно раннего ужина они шли к Сергею Владимировичу — они, наконец, приступили к экспериментальной части.
Иногда тот ждал его уже в шакальем обличии — занавески на невысоких окошках плотно задернуты, дверь заперта — запасной ключ какое-то время назад окончательно перешел в Ванькину собственность — от незваных посетителей, но чаще они приходили вместе и тот перекидывался при Ваньке, почти без тени смущения, пусть на привыкание и потребовалось какое-то время. Впрочем, привыкать потребовалось обоим. Ванька в последние дни даже смог сделать некоторые заметки о процессах трансформации в ту и в другую сторону, чтобы дополнить субъективные отчеты Сергея Владимировича сторонними наблюдениями.
Они вместе прощупывали границы интеллектуальных способностей в шакальем обличии, смотрели на особенности процессов запоминания в обоих ипостасях; Сергей Владимирович очень забавно сердился, когда выяснилось, что в шакальей шкуре он не мог запомнить почти ни одного абстрактного слова; вернее, вроде как мог, но стоило вернуться в человеческую форму, как появлялись проблемы с тем, чтобы вспомнить хоть что-то.
— Эх, вам бы МРТ сделать, — однажды задумчиво, почти мечтательно протянул Ванька. — Интересно, что у вас там с корой больших полушарий? Со складчатостью коры? И с гиппокампом?
— Спасибо, что не трепанацию, — покосился на него Божецкий, продолжая что-то сосредоточенно записывать. У него, кстати, был неожиданно мелкий, кудреватый почерк, который Ванька ненавидел разбирать и потому часто вел записи сам.
— Да ладно вам ворчать, вам и самому наверняка интересно.
— Я бы, конечно, не отказался от парочки психофизиологов с их оборудованием, — кивнул тот. — Но есть вещи, которые мы пока и сами можем посмотреть.
Страница 31 из 42
