Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6900
Таких вещей и правда было предостаточно, но Ваньке все равно хотелось большего — пожалуй, это была та часть юношеского максимализма, которой он так и не смог в себе изжить.
В один из таких тихих, сосредоточенных вечеров, когда они засиделись особенно поздно — Ванька очень любил уходить уже по темноте, когда прохладный влажный воздух пах ночным морем, — Божецкий предложил сыграть перед сном быструю партию в шахматы. Играли в последние недели они нечасто, слишком много было работы, но Ванька чувствовал собственный прогресс — не так уж редко ему теперь удавалось свести партию в ничью. А то и выиграть — чем черт не шутит.
Ванька, кстати, заметил, что в те дни, когда Сергей Владимирович перекидывался в звериную форму, тот играл потом чуть хуже — но об этом своем наблюдении он пока сообщать не собирался. Должны же быть у него хоть какие-то козыри?
Наконец опрокинув Ванькиного побежденного короля, Сергей Владимирович замер и задумчиво уставился в окно, почесывая подбородок. Он едва заметно постукивал пальцами по зажатой в руке тяжелой деревянной ладье, словно что-то решал.
Потом он повернулся и поглядел на Ваньку почти что рассеянно. Помолчал, затем вздохнул и потер переносицу, отставил ладью преувеличенно аккуратно, мягко.
— Ладно, Ванюша, — устало сказал он. Ванька поглядел на него с недоумением, не понимая, что происходит, но решил подождать пояснений. — Давайте больше не будем тянуть.
— С чем? — он приподнял бровь и откинулся на спинку стула, демонстрируя некоторое недоумение.
— В двадцать лет нагнетать интригу, конечно, интересно, но, боюсь, у меня есть более важные дела, — пожал плечами тот, словно он говорил об очевидных вещах. Но Ванька смотрел на него со все возрастающим непониманием, которое, видимо, так отчетливо читалось на его лице, что Божецкий покачал головой и неохотно пояснил, словно раздосадованный, что приходилось разжевывать такие очевидные вещи:
— Я вам нравлюсь, судя по сигналам вашего тела, — он произнес это так буднично, что Ванька возмутился прежде, чем испытал что-то еще, — Вы мне тоже, — продолжил тот и скупо, почти зажато, улыбнулся, словно у него заныли разом несколько зубов, или он был предельно разочарован в человечестве. Например, в его, человечества, непроходимой глупости. — Так что предлагаю опустить все эти долгие предисловия с многозначительными взглядами — таким образом, мы сэкономим много времени и нервов.
— Я не… — запротестовал Ванька, — Я… стоп, что? Что?
— Господи, — тяжело вздохнул Сергей Владимирович, — иногда я не совсем уверен, что ты такой уж одаренный.
Ванька неуверенно поднялся на ноги и торопливо прошелся по тесной комнатке, засунув руки в карманы. Божецкий же был прекрасно осведомлен о частоте его сердцебиения, о химических и физиологических реакциях всё это время, все эти долгие недели, во все долгие вечера и в минуты случайных прикосновений, понял Ванька вдруг с ужасающей отчетливостью. И, очевидно, он был совсем не глуп. Мягко говоря, не глуп. И сделал выводы — ну, правильные выводы, которых, если честно, не сделать было нельзя. О его, Ванькиных, реакциях, которые, наверное, были словно намалеваны в воздухе большими неоновыми буквами запахов и звуков и призывно мерцали. Ванька чувствовал, как ускоряется его сердце и мышцы невольно кричат: «беги!». Как студент-биолог он хорошо понимал, сколько адреналина в этот момент панически выбросили в кровь его надпочечники, из-за чего он теперь и метался в замкнутом пространстве. Иногда человеческое тело было очень, очень нерациональным и неудобным, особенно включенные в программу любого стресса гормональные карусели.
Он мельком глянул на Божецкого — тот изучал его с вежливым зоологическим интересом, почти оскорбительным для такой ситуации.
— У вас прямо образцовая стрессовая реакция, — пожурил? похвалил его тот. — Поднятые плечи, чтобы увеличить собственную значимость, раз уж нет шерсти, чтобы её вздыбить, скачок чсс …, готовность драться или бежать. Просто как по учебнику.
— Вам бы в антропологи податься с вашей наблюдательностью, — огрызнулся Ванька и заставил себя остановиться. — Или в зоопсихологи.
— Ну так? — милостиво оставил тот без внимания язвительные комментарии как нечто абсолютно не стоившее его ответа, — Что думаете?
— Что думаю? То есть, — Ванька задумался, как бы сформулировать вопрос поточнее, но затем попросту махнул рукой, — вы это сейчас серьезно все сказали? Это всё не просто такая изощренная шутка надо мной? И вы серьезно ждете ответа?
— У вас странное представление обо мне, если вы подумали что-то иное, — пожал плечами Сергей Владимирович, очень внимательно изучая полупустую шахматную доску.
— Ну, просто, это довольно в лоб, и… и… ну, начнем с того, что, как минимум, вы — оборотень, — Сергей Владимирович на этих словах заметно помрачнел, и Ванька поспешил исправиться, — в смысле, это несправедливо, вот и всё — вам всё из-за этого обо мне ясно, а я не понимаю ничего.
В один из таких тихих, сосредоточенных вечеров, когда они засиделись особенно поздно — Ванька очень любил уходить уже по темноте, когда прохладный влажный воздух пах ночным морем, — Божецкий предложил сыграть перед сном быструю партию в шахматы. Играли в последние недели они нечасто, слишком много было работы, но Ванька чувствовал собственный прогресс — не так уж редко ему теперь удавалось свести партию в ничью. А то и выиграть — чем черт не шутит.
Ванька, кстати, заметил, что в те дни, когда Сергей Владимирович перекидывался в звериную форму, тот играл потом чуть хуже — но об этом своем наблюдении он пока сообщать не собирался. Должны же быть у него хоть какие-то козыри?
Наконец опрокинув Ванькиного побежденного короля, Сергей Владимирович замер и задумчиво уставился в окно, почесывая подбородок. Он едва заметно постукивал пальцами по зажатой в руке тяжелой деревянной ладье, словно что-то решал.
Потом он повернулся и поглядел на Ваньку почти что рассеянно. Помолчал, затем вздохнул и потер переносицу, отставил ладью преувеличенно аккуратно, мягко.
— Ладно, Ванюша, — устало сказал он. Ванька поглядел на него с недоумением, не понимая, что происходит, но решил подождать пояснений. — Давайте больше не будем тянуть.
— С чем? — он приподнял бровь и откинулся на спинку стула, демонстрируя некоторое недоумение.
— В двадцать лет нагнетать интригу, конечно, интересно, но, боюсь, у меня есть более важные дела, — пожал плечами тот, словно он говорил об очевидных вещах. Но Ванька смотрел на него со все возрастающим непониманием, которое, видимо, так отчетливо читалось на его лице, что Божецкий покачал головой и неохотно пояснил, словно раздосадованный, что приходилось разжевывать такие очевидные вещи:
— Я вам нравлюсь, судя по сигналам вашего тела, — он произнес это так буднично, что Ванька возмутился прежде, чем испытал что-то еще, — Вы мне тоже, — продолжил тот и скупо, почти зажато, улыбнулся, словно у него заныли разом несколько зубов, или он был предельно разочарован в человечестве. Например, в его, человечества, непроходимой глупости. — Так что предлагаю опустить все эти долгие предисловия с многозначительными взглядами — таким образом, мы сэкономим много времени и нервов.
— Я не… — запротестовал Ванька, — Я… стоп, что? Что?
— Господи, — тяжело вздохнул Сергей Владимирович, — иногда я не совсем уверен, что ты такой уж одаренный.
Ванька неуверенно поднялся на ноги и торопливо прошелся по тесной комнатке, засунув руки в карманы. Божецкий же был прекрасно осведомлен о частоте его сердцебиения, о химических и физиологических реакциях всё это время, все эти долгие недели, во все долгие вечера и в минуты случайных прикосновений, понял Ванька вдруг с ужасающей отчетливостью. И, очевидно, он был совсем не глуп. Мягко говоря, не глуп. И сделал выводы — ну, правильные выводы, которых, если честно, не сделать было нельзя. О его, Ванькиных, реакциях, которые, наверное, были словно намалеваны в воздухе большими неоновыми буквами запахов и звуков и призывно мерцали. Ванька чувствовал, как ускоряется его сердце и мышцы невольно кричат: «беги!». Как студент-биолог он хорошо понимал, сколько адреналина в этот момент панически выбросили в кровь его надпочечники, из-за чего он теперь и метался в замкнутом пространстве. Иногда человеческое тело было очень, очень нерациональным и неудобным, особенно включенные в программу любого стресса гормональные карусели.
Он мельком глянул на Божецкого — тот изучал его с вежливым зоологическим интересом, почти оскорбительным для такой ситуации.
— У вас прямо образцовая стрессовая реакция, — пожурил? похвалил его тот. — Поднятые плечи, чтобы увеличить собственную значимость, раз уж нет шерсти, чтобы её вздыбить, скачок чсс …, готовность драться или бежать. Просто как по учебнику.
— Вам бы в антропологи податься с вашей наблюдательностью, — огрызнулся Ванька и заставил себя остановиться. — Или в зоопсихологи.
— Ну так? — милостиво оставил тот без внимания язвительные комментарии как нечто абсолютно не стоившее его ответа, — Что думаете?
— Что думаю? То есть, — Ванька задумался, как бы сформулировать вопрос поточнее, но затем попросту махнул рукой, — вы это сейчас серьезно все сказали? Это всё не просто такая изощренная шутка надо мной? И вы серьезно ждете ответа?
— У вас странное представление обо мне, если вы подумали что-то иное, — пожал плечами Сергей Владимирович, очень внимательно изучая полупустую шахматную доску.
— Ну, просто, это довольно в лоб, и… и… ну, начнем с того, что, как минимум, вы — оборотень, — Сергей Владимирович на этих словах заметно помрачнел, и Ванька поспешил исправиться, — в смысле, это несправедливо, вот и всё — вам всё из-за этого обо мне ясно, а я не понимаю ничего.
Страница 32 из 42
