Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6902
— Ничего смешного, — возмутился Ванька. — Я вообще не представляю, как этот человек существует.
— Может я тебе сейчас, добрый молодец, — улыбнулась бледными губами она, — глаза-то открою, да только он же вообще с людьми почти не знается и знаться не желает. Ты чего ждешь, речей всяких возвышенных? Я удивлена, что он вообще тебе что-то сказал, а не оставил все как есть. Мол, само перемелется как-нибудь.
— То есть, я еще и благодарен должен быть? — скорее уже по инерции продолжил возмущаться он, но всерьез уже не то что не злился — и вовсе считал, что сам вчера перегнул палку и отреагировал слишком сильно. Развел задушевные разговоры в обостренном сослагательном наклонении, ужас.
— Ты послушай, — сказала Мстислава тихо, придержав его ледяными пальцами за предплечье, и даже оглянулась по сторонам. — Ты человек хороший, а от Сережи тебе таких откровений годами ждать, так что я тебе сама кое-что расскажу. Только — ни слова, я тебе это не чтобы ты языком чесал говорю, а чтобы ты глупостей не наделал и вообще понял.
— Так-так?
— Помнишь, говорила, что была там история у Сережи грустная?
— Ты такого тумана напустила, что попробуй только забыть.
Она польщенно улыбнулась и заправила тяжелые мокрые волосы за бледное маленькое ушко. Ванька отстраненно отметил, что ей бы пошли какие-нибудь ослепительно-светлые цветы в тяжелых волосах.
— Так вот. Когда Сережа здесь только поселился, а было это десятка полтора лет назад, наверное, — я не слишком за такими вещами слежу, сам понимаешь, — он дерганый был и очень грустный. Ты представь — в городе расти оборотнем. У него отец таким же был, да только, Сережа рассказывал, сбежал его папашка первые же месяцы после его рождения. До пятнадцати Сережа нормально жил, а потом началось — и ломки в полнолуние, и страшно, и непонятно. Он там чуть с ума не сошел, когда первый раз перекинулся. Но как-то справился, даже выучился в институте и через какое-то время сюда приехал.
Ванька понял, что пытается представить Божецкого в его пятнадцать, и ничего хорошего у него не вырисовывалось.
— А потом здесь с другим познакомился. Нет, он человек был, — пояснила она, уловив вопросительный взгляд, — да может, в том-то и беда. Подружились, Сережа на него дышать боялся — сколько у него в свое время дружба разбилось, сам представь. Ходил такой влюбленный, что даже я молодость свою вспомнила, — она искусственно вздохнула.
Ваньке тревожно свело живот — ни к чему хорошему эта история явно не могла привести. И он всячески пытался убедить себя, что в нем не могла поднять голову ревность — это к Божецкому-то, за полторы декады до их знакомства, молодому и потерянному? От этой невольно и живо воображенной неприкаянности у Ваньки сжималось сердце, в чем он признавался себе с большой неохотой.
— Но тот — не хочу даже имени называть — начал что-то замечать, видимо. Ну то Сережа глубокой ночью возвращался, то ходил, будто ночь не спал, то шерсть откуда-то… В общем, Сережа решил, что раз они такие друзья, то он ему лучше сам все расскажет — а то же ведь и поговорить было не с кем, кроме меня.
— Дай угадаю, — пробормотал Ванька, — это оказалось плохим решением?
— Бинго, — плеснула хвостом по воде та. Ванька зажмурился, подставляя лицо прохладным брызгам.
— Тот сначала не поверил, потом шарахаться начал. Ну а потом… потом что-то он гадкое сделал, я даже не совсем верно знаю — Сережа почти ничего и не рассказал. В общем, набрал тот каких-то доказательств, и то ли шантажировать пытался, то ли еще и Сережиными чувствами воспользовался — их только слепой мог не заметить, честное слово, — не знаю, в общем. Но в каком-то проступке своем попытался его обвинить и подставить, и Сережа уже так был так сердит и обижен, и сердце ему разбили, что не удержался от превращения и чуть действительно на того человека не напал. А потом испугался ужасно, что он еще кому вред причинит, и с тех пор людей к себе сам не пускает.
Ванька невольно вспомнил, как тот велел ему камень носить, как спал у него под боком в шкуре, чтобы от чужих защитить, как осторожно держал себя во время превращений. И чем больше подбирал таких мелких фактов, тем сильнее изумлялся тому, что ему вообще открыли такой секрет — потому что в прошлый раз это чуть не сломало обе жизни.
— Ты, надеюсь, Сережи из-за этой ерунды бояться не станешь? — вдруг сердито спросила она и посмотрела так пронзительно, что Ванька поежился. — Это когда было-то, да и то — он же смог в тот раз остановиться, хотя было за что и глотку перегрызть. Так что смотри у меня, Сережу не обижай и убегать не смей.
Ванька отчаянно замотал головой.
Она смилостивилась и улыбнулась:
— Да не бойся ты. Я же вижу, ты сам о нем печешься так, что не мне советы раздавать.
Самое странное, что на душе у Ваньки от этого разговора стало спокойнее — но вместе с тем неуловимо тяжелее.
— Может я тебе сейчас, добрый молодец, — улыбнулась бледными губами она, — глаза-то открою, да только он же вообще с людьми почти не знается и знаться не желает. Ты чего ждешь, речей всяких возвышенных? Я удивлена, что он вообще тебе что-то сказал, а не оставил все как есть. Мол, само перемелется как-нибудь.
— То есть, я еще и благодарен должен быть? — скорее уже по инерции продолжил возмущаться он, но всерьез уже не то что не злился — и вовсе считал, что сам вчера перегнул палку и отреагировал слишком сильно. Развел задушевные разговоры в обостренном сослагательном наклонении, ужас.
— Ты послушай, — сказала Мстислава тихо, придержав его ледяными пальцами за предплечье, и даже оглянулась по сторонам. — Ты человек хороший, а от Сережи тебе таких откровений годами ждать, так что я тебе сама кое-что расскажу. Только — ни слова, я тебе это не чтобы ты языком чесал говорю, а чтобы ты глупостей не наделал и вообще понял.
— Так-так?
— Помнишь, говорила, что была там история у Сережи грустная?
— Ты такого тумана напустила, что попробуй только забыть.
Она польщенно улыбнулась и заправила тяжелые мокрые волосы за бледное маленькое ушко. Ванька отстраненно отметил, что ей бы пошли какие-нибудь ослепительно-светлые цветы в тяжелых волосах.
— Так вот. Когда Сережа здесь только поселился, а было это десятка полтора лет назад, наверное, — я не слишком за такими вещами слежу, сам понимаешь, — он дерганый был и очень грустный. Ты представь — в городе расти оборотнем. У него отец таким же был, да только, Сережа рассказывал, сбежал его папашка первые же месяцы после его рождения. До пятнадцати Сережа нормально жил, а потом началось — и ломки в полнолуние, и страшно, и непонятно. Он там чуть с ума не сошел, когда первый раз перекинулся. Но как-то справился, даже выучился в институте и через какое-то время сюда приехал.
Ванька понял, что пытается представить Божецкого в его пятнадцать, и ничего хорошего у него не вырисовывалось.
— А потом здесь с другим познакомился. Нет, он человек был, — пояснила она, уловив вопросительный взгляд, — да может, в том-то и беда. Подружились, Сережа на него дышать боялся — сколько у него в свое время дружба разбилось, сам представь. Ходил такой влюбленный, что даже я молодость свою вспомнила, — она искусственно вздохнула.
Ваньке тревожно свело живот — ни к чему хорошему эта история явно не могла привести. И он всячески пытался убедить себя, что в нем не могла поднять голову ревность — это к Божецкому-то, за полторы декады до их знакомства, молодому и потерянному? От этой невольно и живо воображенной неприкаянности у Ваньки сжималось сердце, в чем он признавался себе с большой неохотой.
— Но тот — не хочу даже имени называть — начал что-то замечать, видимо. Ну то Сережа глубокой ночью возвращался, то ходил, будто ночь не спал, то шерсть откуда-то… В общем, Сережа решил, что раз они такие друзья, то он ему лучше сам все расскажет — а то же ведь и поговорить было не с кем, кроме меня.
— Дай угадаю, — пробормотал Ванька, — это оказалось плохим решением?
— Бинго, — плеснула хвостом по воде та. Ванька зажмурился, подставляя лицо прохладным брызгам.
— Тот сначала не поверил, потом шарахаться начал. Ну а потом… потом что-то он гадкое сделал, я даже не совсем верно знаю — Сережа почти ничего и не рассказал. В общем, набрал тот каких-то доказательств, и то ли шантажировать пытался, то ли еще и Сережиными чувствами воспользовался — их только слепой мог не заметить, честное слово, — не знаю, в общем. Но в каком-то проступке своем попытался его обвинить и подставить, и Сережа уже так был так сердит и обижен, и сердце ему разбили, что не удержался от превращения и чуть действительно на того человека не напал. А потом испугался ужасно, что он еще кому вред причинит, и с тех пор людей к себе сам не пускает.
Ванька невольно вспомнил, как тот велел ему камень носить, как спал у него под боком в шкуре, чтобы от чужих защитить, как осторожно держал себя во время превращений. И чем больше подбирал таких мелких фактов, тем сильнее изумлялся тому, что ему вообще открыли такой секрет — потому что в прошлый раз это чуть не сломало обе жизни.
— Ты, надеюсь, Сережи из-за этой ерунды бояться не станешь? — вдруг сердито спросила она и посмотрела так пронзительно, что Ванька поежился. — Это когда было-то, да и то — он же смог в тот раз остановиться, хотя было за что и глотку перегрызть. Так что смотри у меня, Сережу не обижай и убегать не смей.
Ванька отчаянно замотал головой.
Она смилостивилась и улыбнулась:
— Да не бойся ты. Я же вижу, ты сам о нем печешься так, что не мне советы раздавать.
Самое странное, что на душе у Ваньки от этого разговора стало спокойнее — но вместе с тем неуловимо тяжелее.
Страница 34 из 42
