Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6903
Потому что ответственность за чужое сердце — она тяжелее, чем за свое.
… чсс — частота сердечных сокращений
Решив не откладывать разговора — даже не так, разговора — Ванька уже после обеда в тот же день стучался в дверь голубого домика. Стучался почти уверенно — потому что сейчас самой важной казалась не та неловкость, которая наверняка возникнет между ними, а что-то совсем другое; например то, что может случиться, если он разговора избежит. Ванька чувствовал, что он был не вправе отстраниться молча, пусть и не находил в себе сил — или все же смелости? — согласиться на предложение вот так с размаху. Порой, конечно, чертовски хотелось просто махнуть на всё рукой и закрыть глаза, кивнуть, и будь что будет; в конце концов, ему едва за двадцать, и это отличный возраст, чтобы поменьше думать головой и побольше — всеми остальными частями тела. Если ты пишешь магистерскую работу — это еще совсем не значит, что ты умный.
Но всё-таки ему смутно казалось, что он совершит ошибку. И если согласится, и если просто промолчит — в конце концов, Божецкий уже однажды пострадал из-за человека, который отверг его доверие и отвернулся от него, и Ванька не намеревался допустить повторения, так что ощущал потребность все прояснить. А в себе разобраться он и потом успеет, чего уж там.
Конечно, Сергей Владимирович с тех пор стал взрослым и состоявшимся человеком, которого травмировать наверняка было сложнее, чем казалось, да и не Ваньке было подвизаться в защитники, но он все равно чувствовал иррациональную моральную ответственность и потому намеревался её взять на себя.
Когда Сергей Владимирович его впустил, смерив самым обычным своим вопросительным взглядом, Ванька начал почти с порога:
— Сергей Владимирович, пусть всё останется по-прежнему. Я не готов менять установившиеся границы, это слишком тяжело, и я не уверен, что стоит это делать, честно.
Божецкий внимательно изучал его неподвижно застывшим, почти звериным взглядом; не страшным, скорее просто сосредоточенным — такой взгляд Ванька иногда замечал и по другим поводам и почти привык, но все равно стало неуютно.
— Но я хочу работать, в том числе, над вашими личными экспериментами, потому что это — по вашим же словам — ничего не меняет, — продолжил он упрямо. — Вот.
— Вы прямо манифест составили. Декларацию, — улыбнулся самой обычной из своих улыбок тот, и у Ваньки даже слегка отлегло от сердца. — Хорошо, — вдруг как-то очень просто кивнул он. — Принято.
— И что… всё? — даже как-то растерялся Ванька. Не то что бы он чего-то ожидал — он скорее опасался продолжения вчерашней сцены — но оказался странно разочарован.
— А вы ждали продолжения банкета? Всё что могу вам предложить — остаться и продолжить начатую вчера работу.
Ванька энергично помотал головой и уселся за стол напротив, уставился в бумажки, пытаясь привыкнуть к этому не совсем настоящему возвращению вроде-как-на-круги-своя. Буквы, если честно, складывались в слова не слишком хорошо, а сам он невольно то и дело косился на Сергея Владимировича, но в целом — в целом — стало лучше. Только неуловимо тоскливо.
Несколько последующих дней они действительно почти вернулись к привычному раскладу, разве что иногда, когда Ванька возился с шакалом в рамках экспериментов, тот, если уже долго пробыл в шкуре, начинал ластиться к его рукам, незаметно, но как-то подкупающе ласково. Так, что Ваньке становилось неловко — и перед собой, и перед Божецким.
В один из таких вечеров шакал прильнул к его рукам, привалился вздымающимся тяжелым боком к его коленям, словно крупная дворняга, а не дикий зверь, расслабленно слегка опустил уши. Ванька, уже машинально запустивший руки в жесткую шерсть, опомнился и осторожно отодвинулся. Слишком это было… неоднозначно.
Шакал глянул на него вопросительно, уловив перемену, но затем только наклонил голову, посмотрел на него искоса и, стуча когтями по доскам пола, отошел подальше, недовольно отряхиваясь.
Сергей Владимирович после таких невольных заминок, вернувшись к человеческому облику, так же обычно едва заметно встряхивался с недовольным видом, сердито одевался, но при этом первые минуты каким-то причудливым образом сохраняя тень нечеловечьих повадок. Иногда Ванька казалось, что пройди тот под яркой лампой — и запляшут на стенах причудливые тени, еще плохо стоящие на двух ногах, прядающие ушами. Нечеловек-незверь.
Глаза, впрочем, у Сергея Владимировича всегда оставались не совсем человеческими, пугающе живыми; при всем том Ванька решительно не мог ухватить сути, объяснить, что же такое проглядывает в этих зрачках, какие тени залегают под тяжелыми веками, что ему не всегда спокойно было в них глядеть.
— Сам понимаешь, — как-то снизошел до объяснений тот (последнее время он совсем перестал обращаться к нему на «вы»), поймав вопросительный Ванькин взгляд.
… чсс — частота сердечных сокращений
Решив не откладывать разговора — даже не так, разговора — Ванька уже после обеда в тот же день стучался в дверь голубого домика. Стучался почти уверенно — потому что сейчас самой важной казалась не та неловкость, которая наверняка возникнет между ними, а что-то совсем другое; например то, что может случиться, если он разговора избежит. Ванька чувствовал, что он был не вправе отстраниться молча, пусть и не находил в себе сил — или все же смелости? — согласиться на предложение вот так с размаху. Порой, конечно, чертовски хотелось просто махнуть на всё рукой и закрыть глаза, кивнуть, и будь что будет; в конце концов, ему едва за двадцать, и это отличный возраст, чтобы поменьше думать головой и побольше — всеми остальными частями тела. Если ты пишешь магистерскую работу — это еще совсем не значит, что ты умный.
Но всё-таки ему смутно казалось, что он совершит ошибку. И если согласится, и если просто промолчит — в конце концов, Божецкий уже однажды пострадал из-за человека, который отверг его доверие и отвернулся от него, и Ванька не намеревался допустить повторения, так что ощущал потребность все прояснить. А в себе разобраться он и потом успеет, чего уж там.
Конечно, Сергей Владимирович с тех пор стал взрослым и состоявшимся человеком, которого травмировать наверняка было сложнее, чем казалось, да и не Ваньке было подвизаться в защитники, но он все равно чувствовал иррациональную моральную ответственность и потому намеревался её взять на себя.
Когда Сергей Владимирович его впустил, смерив самым обычным своим вопросительным взглядом, Ванька начал почти с порога:
— Сергей Владимирович, пусть всё останется по-прежнему. Я не готов менять установившиеся границы, это слишком тяжело, и я не уверен, что стоит это делать, честно.
Божецкий внимательно изучал его неподвижно застывшим, почти звериным взглядом; не страшным, скорее просто сосредоточенным — такой взгляд Ванька иногда замечал и по другим поводам и почти привык, но все равно стало неуютно.
— Но я хочу работать, в том числе, над вашими личными экспериментами, потому что это — по вашим же словам — ничего не меняет, — продолжил он упрямо. — Вот.
— Вы прямо манифест составили. Декларацию, — улыбнулся самой обычной из своих улыбок тот, и у Ваньки даже слегка отлегло от сердца. — Хорошо, — вдруг как-то очень просто кивнул он. — Принято.
— И что… всё? — даже как-то растерялся Ванька. Не то что бы он чего-то ожидал — он скорее опасался продолжения вчерашней сцены — но оказался странно разочарован.
— А вы ждали продолжения банкета? Всё что могу вам предложить — остаться и продолжить начатую вчера работу.
Ванька энергично помотал головой и уселся за стол напротив, уставился в бумажки, пытаясь привыкнуть к этому не совсем настоящему возвращению вроде-как-на-круги-своя. Буквы, если честно, складывались в слова не слишком хорошо, а сам он невольно то и дело косился на Сергея Владимировича, но в целом — в целом — стало лучше. Только неуловимо тоскливо.
Несколько последующих дней они действительно почти вернулись к привычному раскладу, разве что иногда, когда Ванька возился с шакалом в рамках экспериментов, тот, если уже долго пробыл в шкуре, начинал ластиться к его рукам, незаметно, но как-то подкупающе ласково. Так, что Ваньке становилось неловко — и перед собой, и перед Божецким.
В один из таких вечеров шакал прильнул к его рукам, привалился вздымающимся тяжелым боком к его коленям, словно крупная дворняга, а не дикий зверь, расслабленно слегка опустил уши. Ванька, уже машинально запустивший руки в жесткую шерсть, опомнился и осторожно отодвинулся. Слишком это было… неоднозначно.
Шакал глянул на него вопросительно, уловив перемену, но затем только наклонил голову, посмотрел на него искоса и, стуча когтями по доскам пола, отошел подальше, недовольно отряхиваясь.
Сергей Владимирович после таких невольных заминок, вернувшись к человеческому облику, так же обычно едва заметно встряхивался с недовольным видом, сердито одевался, но при этом первые минуты каким-то причудливым образом сохраняя тень нечеловечьих повадок. Иногда Ванька казалось, что пройди тот под яркой лампой — и запляшут на стенах причудливые тени, еще плохо стоящие на двух ногах, прядающие ушами. Нечеловек-незверь.
Глаза, впрочем, у Сергея Владимировича всегда оставались не совсем человеческими, пугающе живыми; при всем том Ванька решительно не мог ухватить сути, объяснить, что же такое проглядывает в этих зрачках, какие тени залегают под тяжелыми веками, что ему не всегда спокойно было в них глядеть.
— Сам понимаешь, — как-то снизошел до объяснений тот (последнее время он совсем перестал обращаться к нему на «вы»), поймав вопросительный Ванькин взгляд.
Страница 35 из 42
