Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6904
— Шакал не слишком хорошо себя контролирует — его почеши за ухом, он тебе чуть ли не хвостом как дворняжка вилять начнет.
— Между прочим, — невольно ухмыльнулся Ванька, — мы вам — шакалу — намерили изрядный коэффициент интеллекта и неплохой уровень контроля над собой.
— Не сравнить с человечьими, — махнул рукой тот.
— Ну… — пожал Ванька плечами, — побольше, чем у Буша-младшего, между прочим. А ему, как-никак, Америку доверили.
Божецкий поглядел на него тяжелым взглядом, советующим прервать эту неумолимую цепочку аргументов.
— А еще вы умудрились взять вторую производную, не превращаясь обратно, а её и человеком-то не каждый возьмет, — с ласковой улыбкой всё же напомнил Ванька, чувствуя себя победителем. Глупо, инфантильно, и очень, очень тепло в груди от такой ерунды. Почему это вдруг было так важно и так грело сердце, он предпочитал особенно не задумываться.
И еще он великодушно решил не озвучивать тот факт, что обычно Божецкий отделял себя от «шакала» только в тех случаях, когда его что-то не устраивало в собственном зверином поведении. Например, вылизывание Ванькиных рук после упорной демонстрации«я предложил тебе отношения просто чтобы ты не мучился, а так-то мне всё равно».
Ванька, честно говоря, еще даже не слишком успел привыкнуть к легкому напряжению тишины, теперь изредка устанавливавшейся между ними, и к отсутствию и без того нечастых партий в шахматы перед сном (пожалуй, единственное серьезное изменение), когда Сергей Владимирович в один вечер просто-напросто исчез. Ванька вспомнил, как в предыдущие вечера тот часто бывал напряжен и задумчив, но тогда он чувствовал, что не вправе вмешиваться и лезть в чужие проблемы. Доступ к которым, кстати, он недавно заказал себе сам.
В тот вечер, постучавшись в пустой затихший дом и не получив ответа, он не слишком обеспокоился — разве что зашел проверить еще раз ближе к ночи на всякий случай, но в доме было по-прежнему темно и тихо.
К следующему вечеру, не встретив Сергея Владимировича ни за завтраком, ни за ужином (и поймав на себе множество любопытных взглядов), он начал всерьез тревожиться.
Он упрямо молотил в дверь какое-то время, чувствуя, что занят каким-то решительно бессмысленным занятием, потому что знал, что никого там нет, а потом принялся заглядывать в занавешенные окошки. В полумраке комнат ничего не было видно, так что он даже воспользовался собственной копией ключа, чтобы войти — в конце концов, не зря ему их доверили же.
В доме действительно было пусто.
На столе белел небольшой листок бумаги: «Вынужден отлучиться на некоторое время по частным делам заповедника. Телефон, сам понимаешь, взять нет никакой возможности — техника такой насильственной дезинтеграции не выносит. Ваня, если ты все же вторгся в частную собственность и прочел это — будь любезен, сделай вид перед остальными, что всё так и должно быть. С.»
«Частные дела заповедника», выведенные знакомым кудреватым почерком, выглядели подозрительно похожими на что-то не слишком приятное — у Ваньки в голове разом пронеслись все рассказы о тех тварях, что водились или гипотетически могли водиться на территории заповедника или поблизости. В конце концов, дело должно быть связано с ними, иначе зачем бы было убегать в своем зверином обличии, когда решать дела с людьми удобнее, если ты и сам человек?
Вздохнув, Ванька скомкал записку и вышел, осторожно заперев за собой дверь. Он твердо пообещал себе не беспокоиться по пустякам.
Надо сказать, что получалось у него не слишком здорово, и время тянулось медленно и мучительно, как ленивая теплая река, и её вода словно заливалась в ноздри, щипала горло, медленно заполняла его изнутри, будто формалин.
На следующую ночь, когда вестей все еще не было, спал Ванька действительно беспокойно, и сны ему снились тревожные, местами бессвязные, но вырваться из их порочного удушающего круга решительно не удавалось. Проснуться получилось только из-за какого-то стороннего шума, царапнувшего слух — всклокоченный, он сел на постели. Ванька открыл глаза и напряженно прислушался — ему снова послышались шорохи и негромкий лающий вой, разбудившие его.
— Мало ли, собаки, — бормотал он успокоительно, не надеясь, однако убедить себя. Он нашарил ногой в темноте шлепанцы и, подумав, просто накинул на плечи колючий советский плед, решив, что выглянуть на улицу можно и так. В конце концов, Сахарок или другие местные собаки вряд ли будут всерьез оскорблены подобным зрелищем, решил он и выскользнул в прохладную прихожую домика, спотыкаясь о раскиданные башмаки и огромные Серегины калоши.
В мокрой от росы темной траве смутно вырисовывался неясный силуэт. Ванька, торопливо сбежав по паре скрипучих ступенек крыльца, осторожно приблизился и опустился на корточки рядом, беспокойно шаря по мокрой свалявшейся шерсти.
— Между прочим, — невольно ухмыльнулся Ванька, — мы вам — шакалу — намерили изрядный коэффициент интеллекта и неплохой уровень контроля над собой.
— Не сравнить с человечьими, — махнул рукой тот.
— Ну… — пожал Ванька плечами, — побольше, чем у Буша-младшего, между прочим. А ему, как-никак, Америку доверили.
Божецкий поглядел на него тяжелым взглядом, советующим прервать эту неумолимую цепочку аргументов.
— А еще вы умудрились взять вторую производную, не превращаясь обратно, а её и человеком-то не каждый возьмет, — с ласковой улыбкой всё же напомнил Ванька, чувствуя себя победителем. Глупо, инфантильно, и очень, очень тепло в груди от такой ерунды. Почему это вдруг было так важно и так грело сердце, он предпочитал особенно не задумываться.
И еще он великодушно решил не озвучивать тот факт, что обычно Божецкий отделял себя от «шакала» только в тех случаях, когда его что-то не устраивало в собственном зверином поведении. Например, вылизывание Ванькиных рук после упорной демонстрации«я предложил тебе отношения просто чтобы ты не мучился, а так-то мне всё равно».
Ванька, честно говоря, еще даже не слишком успел привыкнуть к легкому напряжению тишины, теперь изредка устанавливавшейся между ними, и к отсутствию и без того нечастых партий в шахматы перед сном (пожалуй, единственное серьезное изменение), когда Сергей Владимирович в один вечер просто-напросто исчез. Ванька вспомнил, как в предыдущие вечера тот часто бывал напряжен и задумчив, но тогда он чувствовал, что не вправе вмешиваться и лезть в чужие проблемы. Доступ к которым, кстати, он недавно заказал себе сам.
В тот вечер, постучавшись в пустой затихший дом и не получив ответа, он не слишком обеспокоился — разве что зашел проверить еще раз ближе к ночи на всякий случай, но в доме было по-прежнему темно и тихо.
К следующему вечеру, не встретив Сергея Владимировича ни за завтраком, ни за ужином (и поймав на себе множество любопытных взглядов), он начал всерьез тревожиться.
Он упрямо молотил в дверь какое-то время, чувствуя, что занят каким-то решительно бессмысленным занятием, потому что знал, что никого там нет, а потом принялся заглядывать в занавешенные окошки. В полумраке комнат ничего не было видно, так что он даже воспользовался собственной копией ключа, чтобы войти — в конце концов, не зря ему их доверили же.
В доме действительно было пусто.
На столе белел небольшой листок бумаги: «Вынужден отлучиться на некоторое время по частным делам заповедника. Телефон, сам понимаешь, взять нет никакой возможности — техника такой насильственной дезинтеграции не выносит. Ваня, если ты все же вторгся в частную собственность и прочел это — будь любезен, сделай вид перед остальными, что всё так и должно быть. С.»
«Частные дела заповедника», выведенные знакомым кудреватым почерком, выглядели подозрительно похожими на что-то не слишком приятное — у Ваньки в голове разом пронеслись все рассказы о тех тварях, что водились или гипотетически могли водиться на территории заповедника или поблизости. В конце концов, дело должно быть связано с ними, иначе зачем бы было убегать в своем зверином обличии, когда решать дела с людьми удобнее, если ты и сам человек?
Вздохнув, Ванька скомкал записку и вышел, осторожно заперев за собой дверь. Он твердо пообещал себе не беспокоиться по пустякам.
Надо сказать, что получалось у него не слишком здорово, и время тянулось медленно и мучительно, как ленивая теплая река, и её вода словно заливалась в ноздри, щипала горло, медленно заполняла его изнутри, будто формалин.
На следующую ночь, когда вестей все еще не было, спал Ванька действительно беспокойно, и сны ему снились тревожные, местами бессвязные, но вырваться из их порочного удушающего круга решительно не удавалось. Проснуться получилось только из-за какого-то стороннего шума, царапнувшего слух — всклокоченный, он сел на постели. Ванька открыл глаза и напряженно прислушался — ему снова послышались шорохи и негромкий лающий вой, разбудившие его.
— Мало ли, собаки, — бормотал он успокоительно, не надеясь, однако убедить себя. Он нашарил ногой в темноте шлепанцы и, подумав, просто накинул на плечи колючий советский плед, решив, что выглянуть на улицу можно и так. В конце концов, Сахарок или другие местные собаки вряд ли будут всерьез оскорблены подобным зрелищем, решил он и выскользнул в прохладную прихожую домика, спотыкаясь о раскиданные башмаки и огромные Серегины калоши.
В мокрой от росы темной траве смутно вырисовывался неясный силуэт. Ванька, торопливо сбежав по паре скрипучих ступенек крыльца, осторожно приблизился и опустился на корточки рядом, беспокойно шаря по мокрой свалявшейся шерсти.
Страница 36 из 42
