Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6839
Сказку он эту не любил, но картинки в ней были потрясающие. И сейчас, сидя на этой верандочке, под теплым светом уличной лампы, вокруг которой уже собрался рой крохотных насекомых, он понял, кого ему напоминал Божецкий. Был в книжке один разворот — самый любимый — где Волк почему-то в ожидании Красной Шапочки не забрался в постель, а с хитрым лицом сидел на её кресле-качалке. Волк выглядел опасным, но вместе с тем — веселым, как будто то, что сейчас произойдет, будет лучшей шуткой на свете.
Божецкий, откинувшийся на спинку своего громоздкого кресла, со спинкой из цельного разветвленного древесного ствола, был ужасно похож на этого волка. А потом он вдруг улыбнулся, и сходство стало и вовсе нездоровым — по крайней мере, у Ваньки тревожно засосало под ложечкой. Как оказалось — не зря.
— Очень хорошо, что вы к нам приехали. Новые лица на станции — это всегда замечательно. Вы, надеюсь, играете в шахматы?
Он мысленно застонал, потому что шахматные правила он, конечно, знал, и изредка поигрывал на самых скучных парах с соседями, но игрой, мягко говоря, не блистал. Уж явно ему было не соперничать с человеком, отдыхавшим за шахматными задачами.
Видимо, всё это отразилось на его лице, так что Сергей Владимирович едва заметно ухмыльнулся, словно мог знать, за каким занятием Ванька его видел на той лавочке.
Когда тот ушел в дом за доской, Троепольский принялся скучающе разглядывать веранду. Идиллические белые занавески на окошках, парочка цветов на подоконнике — ничего особенного в доме не было. А вот кряжистое самодельное кресло Сергея Владимировича заслуживало внимания — его спинка была сделана из огромной рогатины, между двумя глядевшими в пол ветвями которой располагались поперечные перекладины, на которые можно было откинуться.
Но потом Ванька увидел кое-что еще, куда более любопытное, чем кресло. В притолоку деревянной двери, ведущей в дом, был воткнут огромный нож. Даже не воткнут — вогнан, на добрую пару сантиметров его широченного лезвия. Рукоятка, с вытертой обмоткой, по ширине не сильно уступала чуть изогнутому лезвию.
Ванька не помнил этого ножа, если честно, хотя, казалось бы — приходил стучаться в эту дверь всего пару часов назад. Он с любопытством подошел к двери и дотянулся до рукояти ножа. Она приятно ложилась в руку и казалась чуть теплой, таким ласково теплым бывает нелакированное дерево. Правда, место для такой вещи было странным.
Дверь открылась прежде, чем Ванька успел отпрянуть, и он только с облегчением осознал, что дверь хотя бы открывается внутрь, а не наружу, так что он, слава богу, не получил ей по носу. Зато теперь Ванька стоял нос к носу с хозяином дома, который вежливо кашлянул, привлекая его внимание, и ему хотелось позорно ретироваться — вторая идиотская ситуация за час знакомства, это все же многовато даже для его везения.
— Нравится? — светским тоном поинтересовался Сергей Валерьевич.
Ванька тупо кивнул. Божецкий, кажется, уловил его затруднения и посмотрел едва ли не с жалостью. Потом пожал плечами:
— Нравится, не нравится — тут выбора-то, на самом деле, нет. Какой-то умник воткнул этот тесак над дверью, и теперь его никто вытащить не может.
— А, — только и сказал Ванька, не слишком зная, как вообще себя держать с этим человеком. Он слишком плохо пока его знал, хотя заочно уважал давно. Но пока, если забыть обо всех нелепостях и о том странном чувстве щекочущей неправильности, которое в нем вызывал его научный руководитель, Божецкий ему нравился. Нравился как специалист, как человек, как старший, более опытный товарищ. Как личность со своими специфическими чертами: и его мягкой, не раздражающей снисходительностью, и потрясающим кругозором, и небольшими дефектами речи — словом, всеми теми вещами, которые отличали его от прочих людей, собираясь в цельный образ. Ну и, в общем-то, — тут Ванька не был склонен себе врать — как мужчина он тоже ему вполне нравился. Хотя сама идея смотреть в таком контексте на собственного, что ли, наставника, была идеей неуютной, даже несмотря на то, что разница в возрасте не была такой уж серьезной. Проблем с влечением к своему полу у него не было — как и с влечением к противоположному — разве что смертельно надоедали все те люди, которые считали бисексуальность чем-то еще более несуществующим, чем женскую гомосексуальность. Но вот идея запасть на своего же руководителя была явно очень, очень плохой, и поэтому Ванька мысленно пообещал себе пресечь все мысли на эту тему в ближайшее время на корню.
А пока он тяжело вздохнул и покорно сел за стол, где Сергей Владимирович уже расставлял фигуры на доске.
Естественно, через пятнадцать минут Ванька позорно продул, растерявшись под стремительным натиском чужих фигур. Он даже не смог расстроиться или рассердиться — настолько быстро и виртуозно всё было проделано.
Сергей Владимирович к концу партии погрустнел:
— Жаль, что вы мало играете.
Божецкий, откинувшийся на спинку своего громоздкого кресла, со спинкой из цельного разветвленного древесного ствола, был ужасно похож на этого волка. А потом он вдруг улыбнулся, и сходство стало и вовсе нездоровым — по крайней мере, у Ваньки тревожно засосало под ложечкой. Как оказалось — не зря.
— Очень хорошо, что вы к нам приехали. Новые лица на станции — это всегда замечательно. Вы, надеюсь, играете в шахматы?
Он мысленно застонал, потому что шахматные правила он, конечно, знал, и изредка поигрывал на самых скучных парах с соседями, но игрой, мягко говоря, не блистал. Уж явно ему было не соперничать с человеком, отдыхавшим за шахматными задачами.
Видимо, всё это отразилось на его лице, так что Сергей Владимирович едва заметно ухмыльнулся, словно мог знать, за каким занятием Ванька его видел на той лавочке.
Когда тот ушел в дом за доской, Троепольский принялся скучающе разглядывать веранду. Идиллические белые занавески на окошках, парочка цветов на подоконнике — ничего особенного в доме не было. А вот кряжистое самодельное кресло Сергея Владимировича заслуживало внимания — его спинка была сделана из огромной рогатины, между двумя глядевшими в пол ветвями которой располагались поперечные перекладины, на которые можно было откинуться.
Но потом Ванька увидел кое-что еще, куда более любопытное, чем кресло. В притолоку деревянной двери, ведущей в дом, был воткнут огромный нож. Даже не воткнут — вогнан, на добрую пару сантиметров его широченного лезвия. Рукоятка, с вытертой обмоткой, по ширине не сильно уступала чуть изогнутому лезвию.
Ванька не помнил этого ножа, если честно, хотя, казалось бы — приходил стучаться в эту дверь всего пару часов назад. Он с любопытством подошел к двери и дотянулся до рукояти ножа. Она приятно ложилась в руку и казалась чуть теплой, таким ласково теплым бывает нелакированное дерево. Правда, место для такой вещи было странным.
Дверь открылась прежде, чем Ванька успел отпрянуть, и он только с облегчением осознал, что дверь хотя бы открывается внутрь, а не наружу, так что он, слава богу, не получил ей по носу. Зато теперь Ванька стоял нос к носу с хозяином дома, который вежливо кашлянул, привлекая его внимание, и ему хотелось позорно ретироваться — вторая идиотская ситуация за час знакомства, это все же многовато даже для его везения.
— Нравится? — светским тоном поинтересовался Сергей Валерьевич.
Ванька тупо кивнул. Божецкий, кажется, уловил его затруднения и посмотрел едва ли не с жалостью. Потом пожал плечами:
— Нравится, не нравится — тут выбора-то, на самом деле, нет. Какой-то умник воткнул этот тесак над дверью, и теперь его никто вытащить не может.
— А, — только и сказал Ванька, не слишком зная, как вообще себя держать с этим человеком. Он слишком плохо пока его знал, хотя заочно уважал давно. Но пока, если забыть обо всех нелепостях и о том странном чувстве щекочущей неправильности, которое в нем вызывал его научный руководитель, Божецкий ему нравился. Нравился как специалист, как человек, как старший, более опытный товарищ. Как личность со своими специфическими чертами: и его мягкой, не раздражающей снисходительностью, и потрясающим кругозором, и небольшими дефектами речи — словом, всеми теми вещами, которые отличали его от прочих людей, собираясь в цельный образ. Ну и, в общем-то, — тут Ванька не был склонен себе врать — как мужчина он тоже ему вполне нравился. Хотя сама идея смотреть в таком контексте на собственного, что ли, наставника, была идеей неуютной, даже несмотря на то, что разница в возрасте не была такой уж серьезной. Проблем с влечением к своему полу у него не было — как и с влечением к противоположному — разве что смертельно надоедали все те люди, которые считали бисексуальность чем-то еще более несуществующим, чем женскую гомосексуальность. Но вот идея запасть на своего же руководителя была явно очень, очень плохой, и поэтому Ванька мысленно пообещал себе пресечь все мысли на эту тему в ближайшее время на корню.
А пока он тяжело вздохнул и покорно сел за стол, где Сергей Владимирович уже расставлял фигуры на доске.
Естественно, через пятнадцать минут Ванька позорно продул, растерявшись под стремительным натиском чужих фигур. Он даже не смог расстроиться или рассердиться — настолько быстро и виртуозно всё было проделано.
Сергей Владимирович к концу партии погрустнел:
— Жаль, что вы мало играете.
Страница 5 из 42
