Фандом: Ориджиналы. Везение — вещь специфическая. Когда тебя берет на диплом известный специалист и зовет работать летом в заповеднике — это, определенно, везение. А когда этот самый специалист, помимо всего прочего, оказывается оборотнем, в которых ты, как ученый, поверить не можешь — это то ли сверхъестественная удача, то ли совсем наоборот.
Добавить в моё избранное
147 мин, 40 сек 6841
Это была поджарая дворняжка неопределенно-серого цвета, с мелкими черными пестринами на боках и темными, грустно висящими ушами. Она вопросительно поглядела на Ваньку своими влажными карими глазами и осторожно приблизилась к нему, неуверенно помахивая хвостом. Вежливо понюхав его брюки, она опасливо отбежала от него на некоторое расстояние и принялась смотреть уже более обеспокоенно, и на ее длинной узкой морде это смотрелось как предельное страдание.
— Что, Сахарок, это ты валялась на моем одеяле? Стыдно теперь? — сурово поинтересовался Ванька у собаки, даже чуть склонившись к ней. Всерьез обращаться с претензиями к животному с таким именем получалось так себе.
Собака молчала и только смотрела. Приблизиться к себе она не позволила, хотя Ванька всего-то хотел примирительно потрепать ее по загривку.
— Ужасно, — раздалось за его спиной. — Вот так оставишь тебя в одиночестве на ночь, а ты уже и собаку затерроризировал, и рыбу в реке наверняка распугал, сейчас, наверное, за людей примешься? — Ленка прошла мимо, весело стрельнув глазами сначала в его сторону, потом поочередно, вместо приветствия, в сторону его спутников(и откуда у людей столько бодрости по утрам?), и принялась нежничать с собакой. Собака возила своим белым хвостом по песку, перемазываясь в сухой пыли, и практически погибала от любви.
— Это она меня терроризировала, между прочим, — в свою защиту возразил Ванька. — Улеглась на моей кровати спать. Может, она теперь еще и позавтракать вместо меня сходит?
— У-у, какой ты злой по утрам. Орнитологу нельзя быть злым по утрам, утро — это птичье время, — отчитала его Ленка. Впрочем, собака, кажется, по-прежнему занимала ее куда больше людей.
— А ботанику можно быть таким циничным по утрам?
— Нам можно быть циничными в любое время суток.
Раздался удар в гонг, означавший время завтрака; он прокатился утробным звоном по станции, тонким звоном растаяв над рекой. Гонг, это, конечно, название громкое — им служила подвешенная около столовой толстостенная труба, в которую торжественно били металлическим прутом, возвещая начало приема пищи. Сейчас, когда на станции было всего порядка полутора десятков человек, в этом, конечно, не было необходимости, но традиции — против традиций ничего не попишешь.
На завтрак была грустная и очень жидкая манная каша и бутерброды с подтаявшим, уже почти совсем мягким маслом; впрочем, сам завтрак проходил в приятной утренней атмосфере — по крайней мере, для тех людей, кто в принципе верил, что утро может быть приятным. Лена о чем-то болтала с Серегой, перегнувшись через стол и тараторя с какой-то нечеловеческой скоростью, Саша буравил свою тарелку недовольным взглядом и тарелка отвечала ему тем же, а сам Ванька оказался за столом напротив Сергея Владимировича. На самого Сергея Владимировича он старался не глядеть чаще обычного, чтобы не показаться слишком навязчивым, и потому сосредоточенно глядел на гибель масляного айсберга в горячих водах каши. Хотелось продолжить забрасывать его вопросами.
Божецкий к завтраку немного опоздал, и, удивительно сердечно для столь раннего часа поздоровавшись со всеми, принялся за еду. Первые пару минут он тоже сохранял нейтральное молчание, а затем вдруг обратился к Ваньке с вопросом по поводу грядущей работы на этот день:
— Ваня, вам часом не показали, где расположены сетки?
Ванька помотал головой, не совсем зная, был ли вопрос приглашением к беседе или просто вопросом. Впрочем, вскоре сам Божецкий прояснил ситуацию, продолжив его о чем-то неторопливо расспрашивать, и Ванька так увлекся беседой (чисто из научного интереса, ничего такого! — клялся он себе), что его и без того слишком крепкий чай остыл, превратившись во что-то и вовсе нестерпимо мерзкое.
Леночка, поначалу беспечно болтавшая с Серегой о каких-то общих знакомых и только им ведомых ботанических штуках, постепенно притихла и принялась прислушиваться к их беседе, как и несколько других сотрудников, бросавших на них быстрые, почти нечитаемые взгляды. Ванька не стал придавать этому значения — мало ли, интересно людям послушать, с умением-то Божецкого завладеть людским вниманием это было бы неудивительно. Он только надеялся, что по нему не слишком видно, насколько он в восторге от того, что с ним возится такой человек.
Одна из теток, крайне сурового вида, глядела на них особенно неодобрительно, впрочем, как, кажется, и на всех, кто осмеливался разговаривать за столом. Ленка же ободряюще ему улыбнулась, когда он успел вопросительно взглянуть на неё.
После завтрака все разбрелись по своим делам, и Ванька, до обеда предоставленный сам себе, скучающе обошел территорию станции в поисках занятия, но, ничего так и не придумав, решил исправить вчерашнюю неудачу и отправиться на речку — в этот раз, при свете дня. Конечно, с компанией было бы веселее, но он подозревал, что все, в отличие от него, в светлое время суток заняты; темнело здесь быстро, в конце концов.
— Что, Сахарок, это ты валялась на моем одеяле? Стыдно теперь? — сурово поинтересовался Ванька у собаки, даже чуть склонившись к ней. Всерьез обращаться с претензиями к животному с таким именем получалось так себе.
Собака молчала и только смотрела. Приблизиться к себе она не позволила, хотя Ванька всего-то хотел примирительно потрепать ее по загривку.
— Ужасно, — раздалось за его спиной. — Вот так оставишь тебя в одиночестве на ночь, а ты уже и собаку затерроризировал, и рыбу в реке наверняка распугал, сейчас, наверное, за людей примешься? — Ленка прошла мимо, весело стрельнув глазами сначала в его сторону, потом поочередно, вместо приветствия, в сторону его спутников(и откуда у людей столько бодрости по утрам?), и принялась нежничать с собакой. Собака возила своим белым хвостом по песку, перемазываясь в сухой пыли, и практически погибала от любви.
— Это она меня терроризировала, между прочим, — в свою защиту возразил Ванька. — Улеглась на моей кровати спать. Может, она теперь еще и позавтракать вместо меня сходит?
— У-у, какой ты злой по утрам. Орнитологу нельзя быть злым по утрам, утро — это птичье время, — отчитала его Ленка. Впрочем, собака, кажется, по-прежнему занимала ее куда больше людей.
— А ботанику можно быть таким циничным по утрам?
— Нам можно быть циничными в любое время суток.
Раздался удар в гонг, означавший время завтрака; он прокатился утробным звоном по станции, тонким звоном растаяв над рекой. Гонг, это, конечно, название громкое — им служила подвешенная около столовой толстостенная труба, в которую торжественно били металлическим прутом, возвещая начало приема пищи. Сейчас, когда на станции было всего порядка полутора десятков человек, в этом, конечно, не было необходимости, но традиции — против традиций ничего не попишешь.
На завтрак была грустная и очень жидкая манная каша и бутерброды с подтаявшим, уже почти совсем мягким маслом; впрочем, сам завтрак проходил в приятной утренней атмосфере — по крайней мере, для тех людей, кто в принципе верил, что утро может быть приятным. Лена о чем-то болтала с Серегой, перегнувшись через стол и тараторя с какой-то нечеловеческой скоростью, Саша буравил свою тарелку недовольным взглядом и тарелка отвечала ему тем же, а сам Ванька оказался за столом напротив Сергея Владимировича. На самого Сергея Владимировича он старался не глядеть чаще обычного, чтобы не показаться слишком навязчивым, и потому сосредоточенно глядел на гибель масляного айсберга в горячих водах каши. Хотелось продолжить забрасывать его вопросами.
Божецкий к завтраку немного опоздал, и, удивительно сердечно для столь раннего часа поздоровавшись со всеми, принялся за еду. Первые пару минут он тоже сохранял нейтральное молчание, а затем вдруг обратился к Ваньке с вопросом по поводу грядущей работы на этот день:
— Ваня, вам часом не показали, где расположены сетки?
Ванька помотал головой, не совсем зная, был ли вопрос приглашением к беседе или просто вопросом. Впрочем, вскоре сам Божецкий прояснил ситуацию, продолжив его о чем-то неторопливо расспрашивать, и Ванька так увлекся беседой (чисто из научного интереса, ничего такого! — клялся он себе), что его и без того слишком крепкий чай остыл, превратившись во что-то и вовсе нестерпимо мерзкое.
Леночка, поначалу беспечно болтавшая с Серегой о каких-то общих знакомых и только им ведомых ботанических штуках, постепенно притихла и принялась прислушиваться к их беседе, как и несколько других сотрудников, бросавших на них быстрые, почти нечитаемые взгляды. Ванька не стал придавать этому значения — мало ли, интересно людям послушать, с умением-то Божецкого завладеть людским вниманием это было бы неудивительно. Он только надеялся, что по нему не слишком видно, насколько он в восторге от того, что с ним возится такой человек.
Одна из теток, крайне сурового вида, глядела на них особенно неодобрительно, впрочем, как, кажется, и на всех, кто осмеливался разговаривать за столом. Ленка же ободряюще ему улыбнулась, когда он успел вопросительно взглянуть на неё.
После завтрака все разбрелись по своим делам, и Ванька, до обеда предоставленный сам себе, скучающе обошел территорию станции в поисках занятия, но, ничего так и не придумав, решил исправить вчерашнюю неудачу и отправиться на речку — в этот раз, при свете дня. Конечно, с компанией было бы веселее, но он подозревал, что все, в отличие от него, в светлое время суток заняты; темнело здесь быстро, в конце концов.
Страница 7 из 42
