Слабаки

Мне просто интересно, был ли дом таким изначально, или стал разваливаться, как только мы в него въехали. Когда во второй раз за неделю слетает смеситель в ванной, и тугая струя воды уделывает все вокруг ржавыми потеками с крепким запахом канализации, невольно начинаешь задумываться, что делаешь в этой жизни не так. Когда падает сушилка под эффектный фейерверк битой посуды, когда ты включаешь миксер, и мгновенно вышибает пробки, несмотря на наложенные на электрические щитки заклятия, когда протекает крыша, или выскакивают половицы в гостиной.

В самом начале лета я стоял на пороге старого родительского дома в Годриковой Лощине под мерный перезвон колокола часовенки, сжимал в кулаке ручку старого школьного чемодана, составляющего все мое имущество, и чувствовал лишь странное, близкое к равнодушию умиротворение. Тогда я ничего такого не подозревал.

Да, все, что я умел, так это бесконечно жертвовать собой, может быть даже, умел умирать, глупо реветь над смертями близких, вскипать от жажды мести и слепой ненависти, умел сражаться и необдуманно бросаться навстречу опасности. Я умел быть героем и живой легендой, но оказался совершенно неприспособленным к обычной жизни.

— Вода. Выкипела, — говорит Гермиона лаконично, в сердцах швыряя крышку в мойку и опираясь ладонями о кухонную панель. Я тупо смотрю на нее в ответ, не зная, что и сказать. В ее глазах — выражение отчаянного бессилия.

Геримона умеет умножать в уме трехзначные числа, выцарапывать врагу глаза без помощи волшебной палочки, вызывать удушье резким ударом ребром ладони под подбородок, останавливать артериальное кровотечение одним заклятием. И она не знает, как удержать кипящую воду в кастрюле до тех пор, пока она не закинет туда чищенный картофель.

— Может, закажем ужин совиной почтой? — спрашиваю с надеждой. Я только что закончил очищать трубу водостока в подвале, выгреб из-под кровати целую гору носков, которые не стирались со времен волдемортовского террора, запустил их в машинку, и без помощи магии заклеил обоями одну ободранную стену в бывшей детской. Если честно, после таких приключений, да еще и с тянущим чувством голода в пустом желудке, мне не хочется пробовать стряпню Гермионы.

Мне хочется есть.

Мне хочется остановить нескончаемую бытовую нервотрепку.

Мне хочется сказать, что Рон может оставаться в Норе и не приезжать, как он обещал, к выходным, нам ведь и так хорошо. То есть, нам, может, и плохо, но с ним будет просто охренеть как ужасно.

Мне хочется, чтобы не скрипели три нижние ступени лестницы, и пружины в диване не протыкали острыми железными краями истершуюся обивку.

Мне хочется, чтобы соседи-маги перестали раболепно замирать, застав меня в магазине за покупкой консервов и презервативов (мне ничего не обломится, но сам факт покупки несколько утешает). Чтобы соседи-магглы перестали косо смотреть на то, как неуклюже я расправляюсь с мешками мусора и старыми предметами мебели.

Мне хочется, чтобы Гермиона не стыдилась своей некомпетентности в кулинарии.

Мне хочется, чтобы она улыбалась чаще и меньше смотрела задумчиво в окно, явно страдая поствоенным синдромом. Один Мерлин знает, что Гермионе мерещится над плавной линией электрических проводов.

Мне хочется, чтобы она не уходила ночью в соседнюю комнату, а ложилась в моей. Кровати.

Мне хочется ее.

Мне хочется лечь и сдохнуть. Потому что каждый день на том конце провода маггловского телефона Рон орет, как дурной, все еще не разобравшись с устройством аппарата, и Гермиона ровным голосом рассказывает ему, как у нас дела, уверяя, что все в порядке, и что она счастлива, я счастлив и все охуеть как счастливы, и что мы его ждем. Черта с два. Рон, я тебя люблю, дружище, только задержись в «Норе», пожалуйста, подольше, ты ведь нужен семье.

А мне нужна Гермиона. Я такой эгоист. Просто привык, как говаривал Снейп, что все крутится вокруг меня.

Поэтому продолжаю надеяться на ту, которой когда-то в порыве дикого идиотизма позволил влюбиться не в себя. У нас тут неразрешимая дилемма: Рон любит Гермиону, Гермионе иногда нравится Рон, я люблю обоих, но только вот Уизли не настолько, чтобы мириться с тем, что он забирает мою девчонку. Мою. Я эгоист и собственник, и не собираюсь с этим бороться.

— Пиздато, — говорю, открывая холодильник и обнаруживая в зоне свежести далеко не свежий сыр с зеленоватой подсохшей коркой плесени под упаковочной пленкой. Когда Гермиона заглядывает мне через плечо, я пытаюсь дернуть дверцу холодильника обратно, как будто она не видела, что там внутри, но все равно не успеваю, и Грейнджер хмурится, закусывая пухлую нижнюю губу. Она не любит проблем. Я знаю, что чуть что, и она уже чувствует себя виноватой во всех смертных грехах. — Не смотри так, — пытаюсь ее приободрить: — Это всего лишь никому не нужный сыр.

Гермиона награждает меня тяжелым многозначительным взглядом, а потом переступает с ноги на ногу и горестно стонет:

— Я бесполезна.