Слабаки

— Да я тоже не слежу за сыром, что такого?

— Ты не понимаешь, — вздыхает она, перекидывая каштановые волосы через левое плечо, и наклоняется так, что майка сползает чуть ниже. Я, как завороженный, смотрю на ее выпирающие ключицы, ложбинку между небольшими упругими грудями, краешек черного бюстгальтера, виднеющийся над вырезом. Не к месту думаю о том, что на четвертом курсе, только узнав о Святочном гребаном бале, нужно было нестись к Гермионе Грейнджер с безапелляционным «ты пойдешь со мной». — Я не представлю, как нужно жить в мирное время. Я вообще ничего не знаю о том, как надо себя вести.

Гермиона указывает рукой на окно, имея ввиду весь Лондон с его окрестностями, всю Англию, может даже, весь мир.

— Все эти устоявшиеся правила, традиции семейной жизни, нормальных отношений, я прошла мимо этого. Я оказалась где-то на отшибе, меня никто не научил жизни вне постоянной угрозы смерти, — говорит Гермона, и у меня ком к горлу подкатывает, потому что я чувствую себя точь-в-точь, как она описывает. И дело не в плесневелом сыре и выбившихся половицах, или смесителе, который упрямо срывается второй раз за неделю. Мы — дохляки, слабаки, которые не могут справиться с духовкой или семейным ужином. Можно считать, что мы — воспитанные машины для убийств, но это слишком громкое обозначение для бездарностей и дикарей, которых насильно усадили в один из многих аккуратных домов на спокойной улице в надежде, что механизмы в наших головах перестроятся на обычный лад, и тикающие бомбы внутри угаснут сами собой, никогда больше не взорвавшись.

Гермиона смотрит на меня с почти животным отчаянием в родных карих глазах. Бомба внутри нее вот-вот сработает, разодрав ее душу на сотни мелких кусков. Она близка к срыву.

О чем она думает? О будущей жизни с Роном? О необходимости готовить ему еду, гладить его рубашки, ждать его с работы, рожать ему детей? Гасить механизмы внутри себя, непрестанно требующие притока адреналина?

Мы — дохляки, которым жизненно необходимо энергетическое топливо, чтобы не заглохнуть окончательно.

— Гермиона, — говорю тихо, пытаясь уверить себя в том, что именно сейчас, когда я больше всего заинтересован в себе, я забочусь о ней. Эгоист. — Мы не обязаны, понимаешь? Не обязаны никому этой «нормальной» жизнью. Мы могли бы вообще уйти, так, что никто не хватится. А если и хватится, нам будет уже плевать.

Гермиона мнется, теребит край своей майки, опускает взгляд в пол. Колеблется.

— Но Рон… — начинает она, и я взрываюсь, делая резкий шаг к ней навстречу и хватая ошалевшую от испуга Гермиону за плечо.

— Нет никакого Рона! — ору я, как добланый псих, легонько ее встряхивая, почти что — ну, точно чокнутый — любовно. Волосы рассыпаются по ее плечам, майка сползает еще ниже. Ее бюстгальтер — кружевной. — Нет никакого Рона рядом с нами, который бы чувствовал себя так же, как чувствуем себя мы.

Она тяжело дышит в паре миллиметров от моего лица, и в ее глазах медленно загорается давно забытый азарт поединка. Я сейчас готов сквозь землю провалиться от неловкости, но у меня встает на это выражение вызова в ее взгляде. Гермиона сипло выдыхает сквозь зубы и вдруг тянется ближе, жадно касается моих губ своими, в противоположность решительности этого жеста очень неуклюже и робко обнимая меня за шею.

Я зверею, стискиваю ее в объятиях, отвечая на поцелуй и властно проникая языком в ее податливый рот, она стонет, я подхватываю ее на руки и проношу в кухню, толкая к ближайшей горизонтальной поверхности. Никому не нужны объяснения.

Гермиона опрокидывается на спину, я стаскиваю с нее домашние штаны вместе с трусами, запускаю свободную руку под ее майку, стискивая в ладони левую грудь, другой рукой судорожно лезу в карман за презервативом. В моей крови бушуют страсть и бунт. Я, как маньяк, неотрывно смотрю на ее припухшие от моих поцелуев красные губы и запрокинутую голову, трепещущие ресницы блаженно закрытых глаз.

Гермиона не спрашивает, когда я зубами надрываю упаковку, когда я суечусь и молча с ужасающей сосредоточенностью раздвигаю ей ноги, без лишних прелюдий одним резким толчком вхожу в нее, срывая с ее губ гортанный хриплый стон.

Я держу ее за бедра, царапая кожу и закрываю глаза, тяжело с надрывом дыша. Силюсь хоть как-то отвлечься от объявшей меня эйфории и безумного наслаждения, от громких стонов Гермионы и ее судорожно сжатых на моих запястьях руках. Если. Не отвлекусь — кончу тут же.

Но у меня и так сносит крышу.

Гермиона открывает глаза, вздрагивает от удовольствия и смотрит на меня с таким вожделением во взгляде, что я моментально срываюсь, ору, как ненормальный, и бурно кончаю, при этом думая о том, как отправлю Рона на хуй, если он еще раз приблизится к моей Гермионе.

Я, может, слабак, может, я не гожусь для этой жизни, но я не один такой. И я все еще идеальная машина для убийств и необдуманного риска.