Все бабы стервы, или Как выйти из депрессии

— Вот смотрю на тебя, Северус, — начал запланированную беседу Тони (на имена и на «ты» они как-то незаметно перешли после третьей порции продегустированного зелья из пшеницы, которое, по мнению обоих, вышло удачнее остальных) — и думаю: что у тебя стряслось-то такое? Мастерство по зельям ты в прошлом месяце получил, обмывать, кстати, надо было, боевик из тебя неплохой, Лорд наш тебя ценит больше, чем твоих приятелей, хоть они и чистокровные… а ты ходишь, будто и жить тебе незачем.

— Незачем, Тони, — согласился с ним Северус. — Жизнь моя, понимаешь, ты или нет, кончена! Совсем кончена. Я же… я же для неё все, понимаешь? Чтобы заметила! Она такая… такая… А я кто? Я же думал — получу мастерство, заказы брать буду, в Гильдию зельеваров вступлю — и вот тогда она меня оценит. А она… — и он всхлипнул и опечалился, подперев голову рукой.

Тони тихонько вздохнул. Что ж вы все, щенки, предсказуемые-то такие? Как он и думал — из-за бабы страдает. И объяснять ему, что все бабы стервы, и что этих баб в его жизни будет, как грязи, сейчас просто бесполезно. Не поймет — вернее, просто не услышит. Ну, пусть хоть выговорится тогда, все-таки полегчает.

— Ничего, оценит еще. Какие твои годы!

— Не оценит. Никогда. Она… она сегодня замуж выходит. Она. Выходит. Замуж. И за кого? Нет, ты знаешь, за кого? Ну скажи, знаешь?

— За кого?

— За этого оленя, придурка гриффиндорского, гада этого… Поттера.

— Что, за всех четверых сразу?

— Поч-чему за четверых? За Поттера. Остальные только друзья жениха…

— То есть у этого Поттера друзья — олень, гад и гриффиндорский придурок? Скажи мне, кто твой друг…

— Да нет. Это Поттер олень, гад и придурок. А друзья у него — Мародеры. Как же я их всех ненавижу! Убил бы!

— Вот тут я тебя понимаю. Мародеров все ненавидят. Им везде первая пуля достается, падальщикам.

— Точно! Все они пад-дальщики… и шавка эта блохастая, и крысюк, и оборотень… т-твари!

Долохов решил, что надо было закусывать не только салатом из спаржи, принесенным Добби. Собеседник явно перебрал. Уже несёт невесть что…

А Северуса понесло. Молчаливый по натуре и никогда не имевший близких друзей (если не считать Лили… но Лили выходит замуж, так что ее можно не считать), он мало с кем мог поговорить по душам, привык всё держать в себе. Но то ли сказывалось благотворное действие странного долоховского зелья под названием samogonka, то ли Долохов оказался хорошим собеседником, то ли просто накопилось… Северус говорил, говорил, говорил и не мог остановиться. Он рассказывал про детство, про Мародёров, про Лили, про то, как висел кверху ногами… Последнее попытался даже показать, забравшись на стол и свесившись с него вниз головой, но был остановлен бдительным Антонином. Тот стащил его со стола и, видимо, во избежание дальнейших эксцессов, усадил на диван рядом с собой.

— Нюн-ниус… Они говорят, я Нюниус, и голову не мою! А я мою, Тони, вот потрогай, чистая же! Ну потрогай, ну что ты… А они говорят… И вверх ногами, и подштанники сним-мали. И она все видела. А я ей сказал… А, дурак был, Тони, я ж ник-когда так не думал. Про нее — точно никогда. Она же самая лучшая, самая красивая, понимаешь? А не простила. Не простила меня. А я… я ж для нее… Все что угодно! Вот все что угодно, Тони. Поним-маешь? А она… замуж… за этого… Ну как она могла…

— Да все бабы стервы, чего уж там, — сказал Долохов, отодвигаясь на всякий случай от разошедшегося Снейпа. — На вот, выпей еще, может полегчает.

И Северус выпил. Но последняя доза оказалась явно лишней, и он подавился, закашлялся и вдруг разразился рыданиями, уткнувшись в плечо Антонина и повторяя без конца: «Как она могла!».

— Ну-ну, перестань, — пробормотал смущенный Долохов. Утешать рыдающих от несчастной любви молокососов ему как-то не приходилось.

— Тони! Ты один меня поним-маешь! Как друг! Дай я тебя п-поцелую!

— Ах, какой пассаж! — послышался от дверей манерный голос, как-то особенно противно растягивающий гласные. — Вас уже можно поздравить?

— Люциус, — зверским голосом начал Тони, отпихивая от себя Снейпа, — ты говори, да не заговаривайся.

— С чем поздравить? — произнес ошарашенный Снейп.

— Ну как же, мой дорогой Северус? Ты избавился от пагубного влечения к грязнокровке и выбрал более достойный объект для своих нежных чувств.

— Да ты… — задохнулся от ярости Снейп. — Да чтоб у тебя хрен на лбу вырос, извращенец!

И вылетел из помещения, даже не посмотрев на занимательный результат своего проклятья.

От души посмеявшись, Тони ликвидировал безобразие на малфоевском лбу, хотя очень хотел оставить все как было — в назидание. Но с Малфоем еще предстояло работать, и он был нужен Лорду не в таком… экзотическом виде.

— Говорил я тебе, Люциус: язык твой — враг твой. Ну что, убедился? И к Снейпу рекомендую не приставать с такими шуточками.