Фандом: Ведьмак. Когда Беренгар прибывает на задворки Вызимы, то обнаруживает, что для него находится работа: местных жителей стало беспокоить необычное чудовище, которое они назвали просто — «Зверь».
Добавить в моё избранное
26 мин, 52 сек 20185
Следующий момент — и Беренгар рывком уходит в сторону, так, что прыгнувшие на него баргесты врезаются друг в друга. Прикончить их после такой оплошности — дело нескольких секунд, в течение которых они не могут оказать сколько-нибудь достойного сопротивления.
Зверь наблюдает за этим процессом безучастно, с лёгким оттенком заинтересованности и любопытства, не торопясь вмешиваться или вообще предпринимать какие-либо действия. Взгляд его кажется Беренгару на этот раз умным, оценивающим. Ведьмак не знает, над чем размышляет это существо, когда медленно, почти вразвалочку Зверь подходит всё ближе, и его ужасная морда начинает скалиться всё шире. Рычания он не издаёт, и эта молчаливая оскаленная ухмылка пугает ещё больше, словно он радуется предстоящей игре и тому, как его огромные клыки будут рвать податливую для них человеческую плоть. Беренгар атаковал бы его знаком аард — но вряд ли он может серьёзно покалечить или отбросить Зверя. Он бы поджёг его игни — но чудовище явно не боится огня, а привнося его с собой, опаляет своим жаром противника, в чём ведьмак смог убедиться в прошлую ночь. Боится Зверь железа или серебра, тоже не представляется ясным. И, говоря по правде, вряд ли у него есть шанс определить это без предварительных стычек, во время которых самое главное — остаться живым. Что ж, иногда ведьмакам приходится собирать информацию и такими — самыми опасными — способами. Зверь тем временем всё приближается, и глаза его словно смотрят в душу. В них отражается пламя, и появляется странное ощущение (хотя Беренгар по очевидным причинам не может знать этого наверняка), что то же самое пламя отражается и в его, Беренгара, глазах. Оно жжёт тело изнутри, в суставах появляется ломота, хочется бросить меч, лечь на землю — и сгореть. Или быть разорванным клыками и когтями, а после, возможно, и пожранным — или самим чудищем, или падальщиками, которые обязательно соберутся пировать над свежим трупом. А может, всё соединится в одно, и кара его будет состоять сначала из пожирания хищником, а потом начнутся бесконечные муки в Вечном Огне, окутавшем фигуру Зверя, несущего в этот мир наказание?
— Это всё кара, наказание за грехи наши! — взывает к собравшейся на главной улице толпе ещё не старый, но и далеко уже не молодой священник Вечного Огня, сильным, звучным, глубоким голосом пробиваясь даже сквозь защитную оболочку Беренгара, а местных кметов, наверное, просто пробирая до самых глубин души. — Кайтесь, ибо пришёл Зверь, адское отродье, пришёл судить и воздать грешникам, забрать их с собой в вечные муки, муки пламени нечестивого, демонскими отродьями проклятого! Не очищает его огонь — убивает!
— Это что за?! — ведьмак хватает за руку первого попавшегося слушателя, дабы спросить его, но не договаривает, вовремя догадываясь, какую реакцию могло вызвать продолжение вопроса.
— Тише! — шикает на него потревоженный кмет. — Это же сам Преподобный! Заткнись и внемли его речам, ничтожный червь, ибо он — глас самого Вечного огня! — заканчивает он с восторженным придыханием. — Он смог прекратить правление смердящего царства чумы, он помогает бездомным и лишённым родителей детям, передавая их в послушание Церкви!
«Глас Вечного Огня» производит впечатление человека высокого, но худощавого, словно бы измождённого, как если бы этот Вечный Огонь солитёром пожирал бы его изнутри. Но горящий, пробирающий взгляд его глубоко посаженных глаз, которым он, словно объятиями, охватывает всю свою аудиторию, пробирается ей в душу, в самые потаённые её уголки, делает Преподобного похожим уже на настоящего фанатика, что не нравится Беренгару ещё больше. Вкупе с одеянием, недорогим и скромным, но подчёркивающим его достоинство, бородой, длинной и даже, вероятно, ухоженной, но всё равно кажущейся немного растрёпанной, будто обладатель её считает земное много ниже небесного, Преподобный может сойти для местных жителей за святого, но ведьмаки к подобным вещам — а Беренгар, при всей его нелюбви к ним, несомненно, был самым что ни на есть ведьмаком, хоть и не до конца — относились негативно, хорошо понимая, чем такая«святость» грозит в плане борьбы с чудищами.
— Молитесь! Молитесь и кайтесь! — продолжает тем временем священник вещать, воздев к небу руки. — И возможно, минует вас кара эта, тронув только лишь недостойных. И помните, только молитва и нахождение нечестивых, мерзостию и грязью своей воззвавших чудовище к жизни, поможет вам спастись.
— Эй, мужик, — вполголоса спрашивает у ведьмака подошедший кмет с рогатиной — вот уж кто действительно соответствует всем внешним критериям «мужика», — ты, тогось… как там тя? Я тебя здесь раньше не видел, мужик, — продолжает он распинаться, но заметив мечи за спиной Беренгара, крепче берётся за своё оружие. — У нас тут, эта-сь, чумка недавно была, — Беренгар как-то отстранённо отмечает, что кмет забавным образом путает болезни (хотя знать какого-нибудь Нильфгаарда, могла бы с ним согласиться, считая его существом низшим, ближе к собакам, чем к благородным), — а в городе кар-ма-тин ввели.
Зверь наблюдает за этим процессом безучастно, с лёгким оттенком заинтересованности и любопытства, не торопясь вмешиваться или вообще предпринимать какие-либо действия. Взгляд его кажется Беренгару на этот раз умным, оценивающим. Ведьмак не знает, над чем размышляет это существо, когда медленно, почти вразвалочку Зверь подходит всё ближе, и его ужасная морда начинает скалиться всё шире. Рычания он не издаёт, и эта молчаливая оскаленная ухмылка пугает ещё больше, словно он радуется предстоящей игре и тому, как его огромные клыки будут рвать податливую для них человеческую плоть. Беренгар атаковал бы его знаком аард — но вряд ли он может серьёзно покалечить или отбросить Зверя. Он бы поджёг его игни — но чудовище явно не боится огня, а привнося его с собой, опаляет своим жаром противника, в чём ведьмак смог убедиться в прошлую ночь. Боится Зверь железа или серебра, тоже не представляется ясным. И, говоря по правде, вряд ли у него есть шанс определить это без предварительных стычек, во время которых самое главное — остаться живым. Что ж, иногда ведьмакам приходится собирать информацию и такими — самыми опасными — способами. Зверь тем временем всё приближается, и глаза его словно смотрят в душу. В них отражается пламя, и появляется странное ощущение (хотя Беренгар по очевидным причинам не может знать этого наверняка), что то же самое пламя отражается и в его, Беренгара, глазах. Оно жжёт тело изнутри, в суставах появляется ломота, хочется бросить меч, лечь на землю — и сгореть. Или быть разорванным клыками и когтями, а после, возможно, и пожранным — или самим чудищем, или падальщиками, которые обязательно соберутся пировать над свежим трупом. А может, всё соединится в одно, и кара его будет состоять сначала из пожирания хищником, а потом начнутся бесконечные муки в Вечном Огне, окутавшем фигуру Зверя, несущего в этот мир наказание?
— Это всё кара, наказание за грехи наши! — взывает к собравшейся на главной улице толпе ещё не старый, но и далеко уже не молодой священник Вечного Огня, сильным, звучным, глубоким голосом пробиваясь даже сквозь защитную оболочку Беренгара, а местных кметов, наверное, просто пробирая до самых глубин души. — Кайтесь, ибо пришёл Зверь, адское отродье, пришёл судить и воздать грешникам, забрать их с собой в вечные муки, муки пламени нечестивого, демонскими отродьями проклятого! Не очищает его огонь — убивает!
— Это что за?! — ведьмак хватает за руку первого попавшегося слушателя, дабы спросить его, но не договаривает, вовремя догадываясь, какую реакцию могло вызвать продолжение вопроса.
— Тише! — шикает на него потревоженный кмет. — Это же сам Преподобный! Заткнись и внемли его речам, ничтожный червь, ибо он — глас самого Вечного огня! — заканчивает он с восторженным придыханием. — Он смог прекратить правление смердящего царства чумы, он помогает бездомным и лишённым родителей детям, передавая их в послушание Церкви!
«Глас Вечного Огня» производит впечатление человека высокого, но худощавого, словно бы измождённого, как если бы этот Вечный Огонь солитёром пожирал бы его изнутри. Но горящий, пробирающий взгляд его глубоко посаженных глаз, которым он, словно объятиями, охватывает всю свою аудиторию, пробирается ей в душу, в самые потаённые её уголки, делает Преподобного похожим уже на настоящего фанатика, что не нравится Беренгару ещё больше. Вкупе с одеянием, недорогим и скромным, но подчёркивающим его достоинство, бородой, длинной и даже, вероятно, ухоженной, но всё равно кажущейся немного растрёпанной, будто обладатель её считает земное много ниже небесного, Преподобный может сойти для местных жителей за святого, но ведьмаки к подобным вещам — а Беренгар, при всей его нелюбви к ним, несомненно, был самым что ни на есть ведьмаком, хоть и не до конца — относились негативно, хорошо понимая, чем такая«святость» грозит в плане борьбы с чудищами.
— Молитесь! Молитесь и кайтесь! — продолжает тем временем священник вещать, воздев к небу руки. — И возможно, минует вас кара эта, тронув только лишь недостойных. И помните, только молитва и нахождение нечестивых, мерзостию и грязью своей воззвавших чудовище к жизни, поможет вам спастись.
— Эй, мужик, — вполголоса спрашивает у ведьмака подошедший кмет с рогатиной — вот уж кто действительно соответствует всем внешним критериям «мужика», — ты, тогось… как там тя? Я тебя здесь раньше не видел, мужик, — продолжает он распинаться, но заметив мечи за спиной Беренгара, крепче берётся за своё оружие. — У нас тут, эта-сь, чумка недавно была, — Беренгар как-то отстранённо отмечает, что кмет забавным образом путает болезни (хотя знать какого-нибудь Нильфгаарда, могла бы с ним согласиться, считая его существом низшим, ближе к собакам, чем к благородным), — а в городе кар-ма-тин ввели.
Страница 2 из 8
