Фандом: Ведьмак. Когда Беренгар прибывает на задворки Вызимы, то обнаруживает, что для него находится работа: местных жителей стало беспокоить необычное чудовище, которое они назвали просто — «Зверь».
Добавить в моё избранное
26 мин, 52 сек 20189
Ведьмак смотрит в приближающееся пламя, сжав серебряный меч, — он не понимает, почему на этот раз демон так медлит. И внезапно, он начинает слышать, видеть, чувствовать…
Щенок. Кто-то издевается над ним, забивает палкой и камнями, пытается освежевать тушку — да так и бросает дело, не сумев довести работу до конца. Кто посмел убить щенка ведьмы? Кровь и золото, кровь и серебро, на серебре, повсюду; пары алкоголя, капли яда, тело, зарытое в мёрзлую землю. Плач и смех, кровь, стекающая тонкой ниточкой по внутренней стороне бедра, ещё смех и плач, испачканный в пыли и глине подол… Бессильная ярость, беспомощность, ненависть, жажда мести, тьма людских душ — всё преобразуется в нечто новое, горящее пылающее! Ненависть выросла из моей боли! Из мыслей моих вырос меч, длиннее, чем стрелы Солнца! Кара! Ни один грех не должен остаться без наказания!
Зависть. Беренгар давно уже завидует. Завидует не только ведьмакам, до самого конца прошедшим то, что можно назвать инициацией, отбросившим свои сомнения и умеющим делать решительный выбор между одним злом и другим. Завидует всемогущим магам, королям, герцогам и баронам, одним мановением руки решающим людские судьбы — да даже кметам, которые могут жить, сеять и жать свою рожь, не зная, что происходит в паре десятков вёрст от них, он завидовал. Он только и мог что болтаться как говно в проруби, не в силах ни утонуть, ни выплыть, не в силах совершить выбор своего пути и пойти по нему. О, как же отчаянно он завидовал тем, у кого дела обстояли иначе!
Похоть. Забавно, что он, никогда не совокуплявшийся с женщиной против её воли, тоже оказался ей подвержен. Грязные мысли возникали, проносились красочными картинками в голове, определяя сущее. Он почти проживал эти моменты, когда он брал какую-то нахальную девку против её воли, затнкув ей рот порванной новой юбкой…
Гордыня. Забавно, но он, завидующий почти всем встречным, одновременно гордился и своим ведьмачеством, считая себя выше обычных людей и даже магов, и тем, что формально он не был Ведьмаком до конца, а значит, возможно, смог тем самым сохранить в себе больше человечности. И то, и другое не было правдой — но как же соблазнительно было об этом думать!
Уныние. Беренгар мог бы стать его воплощением: мрачный, неразговорчивый, не улыбающийся. Он мог едко пошутить, на грани оскорбления собеседника, мог даже сымитировать радость — но по факту всегда был хмур и безрадостен.
Гнев. Беренгар раньше считал, что умел его сдерживать — но как же сладка бывает месть. Неужели он ни разу не наслаждался беспомощностью того, кто посмел его раздражать, ни разу не посмел назначить своему противнику лишние муки и издевательства? Да хрен там.
Алчность. Про это своё качество Беренгар тоже не подозревал. Но зачем же он тогда вообще взялся за уничтожения Зверя. Не от добродушия же! От самоуверенности? Почему же он тогда так упорно торговался с Преподобным, до хрипоты споря за каждую лишнюю монету? Он мог бы выполнить заказ, как это называется «в ноль», дешевле. Мог — но не стал.
Чревоугодие. А вот этого греха у него не было. Да, вкусная пища нравилась ему больше невкусной, а алкоголь использовался не только на эликсиры, но и помогал иногда по жизни — но не более того. Так что чревоугодию он не был подвержен, в привычном понимании. Но кто сказал, что он всё ещё может считать, что не подвержен каре за все остальные грехи?! Беренгару казалось, что вокруг только зловещий хохот — да языки пламени отплясывают вокруг него злодейский танец. И посреди этого безумия стоял Зверь, улыбающийся и смотрящий на него спокойно, как на поверженного противника. Он был сам своим небом и падал прямо вверх, в ад, в ад безумия и бесконечного, Вечного Огня, пожирающего плоть и душу, в наказание за все прегрешения. И как финал, ада нет — он живёт в аду!
Темнеет необычайно рано. Когда Беренгар подходит к мосту, уже стоят глубокие сумерки. Его не смущает, что мост перегородили четверо явно вооружённых людей, по облику похожих на бандитов самого низкого пошиба — беспредельщиков, которых не привечают даже в преступном сообществе, не ставящем закон ни во что. Для ведьмака это не является проблемой.
— О, кто пришёл! — ожидаемо скалится главный, обнажая жёлтые зубы, среди которых не достаёт двух верхних резцов, из-за чего он похож скорее на шута, чем на главаря бандитского формирования.
— А ты что за заяц с выбитыми зубами? — Беренгар не собирается следить за словами.
— Вот хуй тебе отрежем — сам зайцем прыгать будешь, — озлобившись, отвечает бандит. — И пищать, — добавляет напоследок, обиженно.
— Смотри, как бы я тебе чего не отрезал, — огрызается ведьмак. Сзади, метрах в двадцати, из кустов выходят ещё двое, но Беренгар уже давно заметил там их присутствие и знает, что справится и с ними.
— Смотрите, какой дерзкий! — визгливо, с явным испугом произносит ещё один, справа от главаря, имеющий лицо типичного озлобленного кмета.
Щенок. Кто-то издевается над ним, забивает палкой и камнями, пытается освежевать тушку — да так и бросает дело, не сумев довести работу до конца. Кто посмел убить щенка ведьмы? Кровь и золото, кровь и серебро, на серебре, повсюду; пары алкоголя, капли яда, тело, зарытое в мёрзлую землю. Плач и смех, кровь, стекающая тонкой ниточкой по внутренней стороне бедра, ещё смех и плач, испачканный в пыли и глине подол… Бессильная ярость, беспомощность, ненависть, жажда мести, тьма людских душ — всё преобразуется в нечто новое, горящее пылающее! Ненависть выросла из моей боли! Из мыслей моих вырос меч, длиннее, чем стрелы Солнца! Кара! Ни один грех не должен остаться без наказания!
Зависть. Беренгар давно уже завидует. Завидует не только ведьмакам, до самого конца прошедшим то, что можно назвать инициацией, отбросившим свои сомнения и умеющим делать решительный выбор между одним злом и другим. Завидует всемогущим магам, королям, герцогам и баронам, одним мановением руки решающим людские судьбы — да даже кметам, которые могут жить, сеять и жать свою рожь, не зная, что происходит в паре десятков вёрст от них, он завидовал. Он только и мог что болтаться как говно в проруби, не в силах ни утонуть, ни выплыть, не в силах совершить выбор своего пути и пойти по нему. О, как же отчаянно он завидовал тем, у кого дела обстояли иначе!
Похоть. Забавно, что он, никогда не совокуплявшийся с женщиной против её воли, тоже оказался ей подвержен. Грязные мысли возникали, проносились красочными картинками в голове, определяя сущее. Он почти проживал эти моменты, когда он брал какую-то нахальную девку против её воли, затнкув ей рот порванной новой юбкой…
Гордыня. Забавно, но он, завидующий почти всем встречным, одновременно гордился и своим ведьмачеством, считая себя выше обычных людей и даже магов, и тем, что формально он не был Ведьмаком до конца, а значит, возможно, смог тем самым сохранить в себе больше человечности. И то, и другое не было правдой — но как же соблазнительно было об этом думать!
Уныние. Беренгар мог бы стать его воплощением: мрачный, неразговорчивый, не улыбающийся. Он мог едко пошутить, на грани оскорбления собеседника, мог даже сымитировать радость — но по факту всегда был хмур и безрадостен.
Гнев. Беренгар раньше считал, что умел его сдерживать — но как же сладка бывает месть. Неужели он ни разу не наслаждался беспомощностью того, кто посмел его раздражать, ни разу не посмел назначить своему противнику лишние муки и издевательства? Да хрен там.
Алчность. Про это своё качество Беренгар тоже не подозревал. Но зачем же он тогда вообще взялся за уничтожения Зверя. Не от добродушия же! От самоуверенности? Почему же он тогда так упорно торговался с Преподобным, до хрипоты споря за каждую лишнюю монету? Он мог бы выполнить заказ, как это называется «в ноль», дешевле. Мог — но не стал.
Чревоугодие. А вот этого греха у него не было. Да, вкусная пища нравилась ему больше невкусной, а алкоголь использовался не только на эликсиры, но и помогал иногда по жизни — но не более того. Так что чревоугодию он не был подвержен, в привычном понимании. Но кто сказал, что он всё ещё может считать, что не подвержен каре за все остальные грехи?! Беренгару казалось, что вокруг только зловещий хохот — да языки пламени отплясывают вокруг него злодейский танец. И посреди этого безумия стоял Зверь, улыбающийся и смотрящий на него спокойно, как на поверженного противника. Он был сам своим небом и падал прямо вверх, в ад, в ад безумия и бесконечного, Вечного Огня, пожирающего плоть и душу, в наказание за все прегрешения. И как финал, ада нет — он живёт в аду!
Темнеет необычайно рано. Когда Беренгар подходит к мосту, уже стоят глубокие сумерки. Его не смущает, что мост перегородили четверо явно вооружённых людей, по облику похожих на бандитов самого низкого пошиба — беспредельщиков, которых не привечают даже в преступном сообществе, не ставящем закон ни во что. Для ведьмака это не является проблемой.
— О, кто пришёл! — ожидаемо скалится главный, обнажая жёлтые зубы, среди которых не достаёт двух верхних резцов, из-за чего он похож скорее на шута, чем на главаря бандитского формирования.
— А ты что за заяц с выбитыми зубами? — Беренгар не собирается следить за словами.
— Вот хуй тебе отрежем — сам зайцем прыгать будешь, — озлобившись, отвечает бандит. — И пищать, — добавляет напоследок, обиженно.
— Смотри, как бы я тебе чего не отрезал, — огрызается ведьмак. Сзади, метрах в двадцати, из кустов выходят ещё двое, но Беренгар уже давно заметил там их присутствие и знает, что справится и с ними.
— Смотрите, какой дерзкий! — визгливо, с явным испугом произносит ещё один, справа от главаря, имеющий лицо типичного озлобленного кмета.
Страница 6 из 8
