Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
Добавить в моё избранное
104 мин, 30 сек 10750
Отдавался, открывался до дна, до донышка. Просил на старофранцузском: «Еще, еще!». Выгибался с довольным лицом падшего белокурого ангела. А Фома был зол, несдержан, непозволительно груб. Если бы кто посмел так обращаться с самим Фомой, не прожил бы и минуты после этого. Фома бы на все пошел, чтобы убить этого несдержанного дебила.
Он оставлял отметины, вертел, как хотел, большим и красивым телом Сережи. Он царапал и кусал его, а на пике даже придушил в боевом захвате. Он двигался так, что у Сережи, наверное, уже была шишка на затылке. Сам Фома колени, по крайней мере, точно сбил в кровь о дурацкое дерево, которым был покрыт пол. Сережа беспомощно цеплялся пальцами то за руки, то за плечи Фомы, и потерянный, глубокий взгляд его только добавлял страсти в движения.
Пока Фома «догонял» последние минуты оргазма, Сережа бурно и долго кончал, чувствуя наслаждение мощнее и ярче оттого, что к нему вернулся воздух.
Они еще долго лежали, пытаясь отдышаться. Наконец Сережа пришел в себя, зашевелился и обнаружил: Фома, крепко зажмурившись, сжимал в руках остро заточенный карандаш, который был воткнут в его прическу до этого, и плакал. Фома, чувственный и страстный, маленький сумасшедший, был прекрасен в этот миг настолько, что Сереже захотелось взяться за кисти и краски.
— Зима, — ласково прошептал Сережа. — Зима, мой хороший. — Он поцеловал в мокрые щеки своего любовника и аккуратно разжал пальцы, убирая карандаш куда подальше.
Иногда в Фоме просыпалось что-то старое, неизжитое из детства. Он ненавидел такие моменты, ненавидел свое существование. Сережа нечасто сталкивался с этим помрачением раньше, но несколько раз за всю их долгую-долгую совместную жизнь бывало.
Сережа знал: Фому надо будет очень долго успокаивать, помогать отойти от «работы», когда голова занята чужим сознанием. Но Сережа так же знал: другого шанса трахнуть Фому в ближайшие лет десять у него может и не быть. Так что, чувствуя себя немного скотиной, принялся целовать Фому, гладить, утихомиривая совесть тем, что секс тоже отвлекает от работы головой.
Фома ослаб, расслабился в руках Сережи, поник, не осознавая и половины того, что с ним делают. А делал Сережа многое.
Со сноровкой, выдающей хороший опыт, он очень мягко, нежно принялся гладить Фому, так, чтобы не задеть и кончиком ногтя — насторожится же, паршивец, — и очень, очень настойчиво проходиться там, где чувствовалось злое, проклятое, холодное, — скорее уж сумрачным чутьем охотника и Иного, чем тактильно.
Фома мурлыкал и раскрывался. Тут, наверное, играла привычка, чем действительно таланты Сережи. Но дело сдвинулось с мертвой точки, Фома начал реагировать. Сережа едва слышно застонал сквозь зубы — такой податливый, ласковый Фома был чем-то странным, непривычным. Отчего хотелось его еще сильнее.
Выглядел Фома…
В девятнадцатом веке Сережа неожиданно увлекся барышнями. Это были в основном институтки, жадные до удовольствия, дорвавшиеся до мужчин, денег, выпивки. Неопытные, юные, их было очень интересно соблазнять — вкусно. О, какие они были! Пьяные, чувственные, красивые барышни, с румянцем во всю щеку, ничего не соображающие от кокаина, с пустыми, жадными взглядами.
Сережа на мгновение замер и провел костяшками пальцев по щеке Фомы. Тот вяло поймал губами палец Сережи, сжал предупреждающе зубы.
Как он был прекрасен!
— С ликом падшего ангела, мой праведный, слабый, славный мой… — прошептал Сережа. И сорвался, как с горы на лыжах, как в падение, как в полет с верхней, кульминационной точки!
Ухнул вниз, в страсть, в страх, в бездну! Позже он не помнил, что делал.
Перед глазами вставали только какие-то отдельные фрагменты. Вот он аккуратно разрабатывал Фому: палец скользит мягко, но настойчиво, растягивает, вперед-назад, оп! — два пальца, Фома беззвучно стонал и смотрел сквозь ресницы. Вот поцелуи по коленкам — тощие, острые, до боли, до миллиметра знакомые коленки. А вот перед глазами ресницы, длинные, черные, тени от них рисовали кружевную маску на щеках Фомы. А вот щетина — едва видная, бледная, седая наполовину щетина — память о голодных и страшных годах в лагерях Японии. Кровь, выступающая из-под впившихся в его руки когтей Фомы. Шрамы — как много шрамов на бледной, тонкой коже! Сережа облизывал пересохшие губы и наклонялся целовать в губы, в лоб, в переносицу. И снова отклонялся, чтобы видеть, как растягиваются мышцы, как все глубже и глубже он сам проникает в Фому.
Все забылось — что можно помнить о сексе, если ты горишь от страсти? Только то, насколько сильно было желание, как кипела кровь, как толчки и жар нарастали, поднимались по позвоночнику.
Фома валялся на ковре у камина, единственном, кстати, ковре в доме, прихлебывая из чайной чашки виски. Он подложил под голову подушку, засунул ноги чуть ли не в огонь и чувствовал себя отвратительно живым.
Он оставлял отметины, вертел, как хотел, большим и красивым телом Сережи. Он царапал и кусал его, а на пике даже придушил в боевом захвате. Он двигался так, что у Сережи, наверное, уже была шишка на затылке. Сам Фома колени, по крайней мере, точно сбил в кровь о дурацкое дерево, которым был покрыт пол. Сережа беспомощно цеплялся пальцами то за руки, то за плечи Фомы, и потерянный, глубокий взгляд его только добавлял страсти в движения.
Пока Фома «догонял» последние минуты оргазма, Сережа бурно и долго кончал, чувствуя наслаждение мощнее и ярче оттого, что к нему вернулся воздух.
Они еще долго лежали, пытаясь отдышаться. Наконец Сережа пришел в себя, зашевелился и обнаружил: Фома, крепко зажмурившись, сжимал в руках остро заточенный карандаш, который был воткнут в его прическу до этого, и плакал. Фома, чувственный и страстный, маленький сумасшедший, был прекрасен в этот миг настолько, что Сереже захотелось взяться за кисти и краски.
— Зима, — ласково прошептал Сережа. — Зима, мой хороший. — Он поцеловал в мокрые щеки своего любовника и аккуратно разжал пальцы, убирая карандаш куда подальше.
Иногда в Фоме просыпалось что-то старое, неизжитое из детства. Он ненавидел такие моменты, ненавидел свое существование. Сережа нечасто сталкивался с этим помрачением раньше, но несколько раз за всю их долгую-долгую совместную жизнь бывало.
Сережа знал: Фому надо будет очень долго успокаивать, помогать отойти от «работы», когда голова занята чужим сознанием. Но Сережа так же знал: другого шанса трахнуть Фому в ближайшие лет десять у него может и не быть. Так что, чувствуя себя немного скотиной, принялся целовать Фому, гладить, утихомиривая совесть тем, что секс тоже отвлекает от работы головой.
Фома ослаб, расслабился в руках Сережи, поник, не осознавая и половины того, что с ним делают. А делал Сережа многое.
Со сноровкой, выдающей хороший опыт, он очень мягко, нежно принялся гладить Фому, так, чтобы не задеть и кончиком ногтя — насторожится же, паршивец, — и очень, очень настойчиво проходиться там, где чувствовалось злое, проклятое, холодное, — скорее уж сумрачным чутьем охотника и Иного, чем тактильно.
Фома мурлыкал и раскрывался. Тут, наверное, играла привычка, чем действительно таланты Сережи. Но дело сдвинулось с мертвой точки, Фома начал реагировать. Сережа едва слышно застонал сквозь зубы — такой податливый, ласковый Фома был чем-то странным, непривычным. Отчего хотелось его еще сильнее.
Выглядел Фома…
В девятнадцатом веке Сережа неожиданно увлекся барышнями. Это были в основном институтки, жадные до удовольствия, дорвавшиеся до мужчин, денег, выпивки. Неопытные, юные, их было очень интересно соблазнять — вкусно. О, какие они были! Пьяные, чувственные, красивые барышни, с румянцем во всю щеку, ничего не соображающие от кокаина, с пустыми, жадными взглядами.
Сережа на мгновение замер и провел костяшками пальцев по щеке Фомы. Тот вяло поймал губами палец Сережи, сжал предупреждающе зубы.
Как он был прекрасен!
— С ликом падшего ангела, мой праведный, слабый, славный мой… — прошептал Сережа. И сорвался, как с горы на лыжах, как в падение, как в полет с верхней, кульминационной точки!
Ухнул вниз, в страсть, в страх, в бездну! Позже он не помнил, что делал.
Перед глазами вставали только какие-то отдельные фрагменты. Вот он аккуратно разрабатывал Фому: палец скользит мягко, но настойчиво, растягивает, вперед-назад, оп! — два пальца, Фома беззвучно стонал и смотрел сквозь ресницы. Вот поцелуи по коленкам — тощие, острые, до боли, до миллиметра знакомые коленки. А вот перед глазами ресницы, длинные, черные, тени от них рисовали кружевную маску на щеках Фомы. А вот щетина — едва видная, бледная, седая наполовину щетина — память о голодных и страшных годах в лагерях Японии. Кровь, выступающая из-под впившихся в его руки когтей Фомы. Шрамы — как много шрамов на бледной, тонкой коже! Сережа облизывал пересохшие губы и наклонялся целовать в губы, в лоб, в переносицу. И снова отклонялся, чтобы видеть, как растягиваются мышцы, как все глубже и глубже он сам проникает в Фому.
Все забылось — что можно помнить о сексе, если ты горишь от страсти? Только то, насколько сильно было желание, как кипела кровь, как толчки и жар нарастали, поднимались по позвоночнику.
Фома валялся на ковре у камина, единственном, кстати, ковре в доме, прихлебывая из чайной чашки виски. Он подложил под голову подушку, засунул ноги чуть ли не в огонь и чувствовал себя отвратительно живым.
Страница 11 из 30
