(О)чайная симфония

Прошли они мимо, прямиком к позднеготическому собору — светлому, солнечному зданию с высоким шпилем.

Сережа первым ступил на крыльцо, Фома несколько замешкался, рассматривая колонны.

— Претензионно, Сереженька, — присвистнул он, кончиками пальцев касаясь камня.

— Не щи лаптем хлебаем, — развернулся к нему лицом Сережа и пошел спиной вперед. Фома поспешил следом, не без сожаления отрывая ладонь от колонны.

Сегодня за стойкой рецепции сидела милая старушка. По ощущениям — все та же Анна Кляйнц. Фома удивился такому морфизму, но вида не подал.

В этот раз «взгляд в душу» прошел легче — не столь отвратно, хотя остановиться, чтобы отдышаться, пришлось. Проморгавшись, Фома обнаружил себя на плече Сережи. Отстранился, спросил:

— Что дальше? По старой схеме, тебе нужны четыре опорные точки?

Сережа задумался, машинально направляя Фому вперед, в стену.

— Знаешь, как можно больше.

— Могут быть погрешности, учти.

Речь шла о характерных метках, опираясь на которые, можно отследить ход мысли человека. Иного. Это была полумистическая практика, основанная на психологии, поведенческом анализе и магии.

Снова оказавшись в архиве, Фома разочарованно застонал в ладонь, которой накрыл лицо. Его ожидал очередной день с папкой, полной неструктурированной информации.

До опорных точек было еще далеко, а Фома привык делать свою работу качественно. Стоило хотя бы составить свое мнение о безымянном. Ему бы побеседовать с Хеной, но вряд ли тот станет хорошим помощником в охоте на своего друга.

— Для начала… — Фома снова уселся на пол, разложив вокруг себя листы бумаги. В этот раз он контрабандой протащил с собой три черных карандаша, так что с письмом проблем не ожидалось. — Попробуем дать ему краткую характеристику.

Бумаги не давали никакого инсайда, как бывало с людьми, поэтому бумаги Фома ненавидел. Неживые свидетели чужих историй, они всегда его раздражали своей конечностью — они уже свершились. Да, они могли рассказать многое, очень многое, но они не давали жизни.

— Скрупулезность — это форма самоненавистничества, — ворчал Фома, аккуратно перенося на бумагу основные вехи жизни безымянного. У него не было степеней по психологии, он больше был менталистом, чем ученым, так что ему было вдвойне тяжело: его не учили психоанализу. — И главное, пожалуй, здесь «психо». Сплошные древние сумасшедшие…

Дело сладилось не быстро, и Фома пошел к выходу уставшим, будто вагоны таскал. Ну, или Сталинградскую битву — от начала и до конца отпахал. Помнил он, как суровые, битые жизнью мужики, которым едва минуло двадцать, падали без сил и засыпали прямо там, где получали известие о том, что враг отступил.

Его ждали. Точнее, как ждали? После его возвращения Сережа сбегал за кофе, а дон Гарсиа достал где-то печенье. Расположились они за ажурным столиком у окна.

— У каждого человека есть паттерны поведения, закрепленные на уровне навыка, — сказал Фома, едва устроив зад в удобном чиппендейловском кресле. Нужно было хотя бы выразить свое мнение, раз уж он настолько погрузился в чужой образ. — То, что приводило к нужному результату из раза в раз, будет повторено снова. Иные в этом плане не отличаются от людей, только живут дольше, а потому период отвыкания от навыка происходит в разы медленнее.

Сережа слушал внимательно, смотря влюбленными глазами, и периодически подавал для глотка чашку с кофе. Фома к фиглярству привык, не обращал внимания на него, а вот дона Гарсиа оно шокировало: он сидел, приподнимая в показном удивлении бровь на особенно удающихся вывертах.

— Ему привычно убийство, он бескорыстен, он Светлый, но он безжалостен и безразличен. Сам он не любит пачкать руки, почти ненавидит, но если внутреннее его восприятие не соответствует реальности, он пытается менять реальность так, как пожелает. Можно искать сумасшествия, необъяснимые эпидемии на малой территории, но, скорее всего, это будут какие-то заповедники, глухие леса… Думаю, церкви, монастыри, скиты тоже нельзя обходить стороной.

Фома прервался, принял печеньку из руки Сережи. Захрустел с аппетитом, поймал взгляд дона Гарсиа и весело ему улыбнулся уголком губ.

— Могу предположить, что живет этот Иной в тихом, безлюдном месте, климат в котором мягкий, континентальный; высокомерие и сибаритство, как принято.

Сережа фыркнул.

— Слабоумие и отвага, — бросил он и заржал.

У Фомы дрогнули губы в улыбке, но он не позволил себе откровенно проявлять эмоции, взглянув на еще больше пришедшего в ошеломление дона Гарсиа.

— Что-то подобное, славный мой, — усмехнулся Фома и выбил, поймав в крепкий захват, кончиками пальцев короткую дробь на запястье Сережи. Тот резко успокоился.

— Это ваше… — помахал рукой дон Гарсиа, — шаманство. Что это?

Сережа откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Вопрос был явно задан не ему.