Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
Добавить в моё избранное
104 мин, 30 сек 10737
— Я вас пришел встречать, Томас, — сухо окликнул его Ингвар.
— О! — обернулся Фома. — Что же вы сразу не сказали?
— У вас было, кажется, дело поинтереснее, — процедил сквозь зубы Ингвар и развернулся. — Идемте, Томас.
Фома закатил глаза к потолку.
И замер, найдя на нем зеркало Истины — старое-старое зеркальце размером с добрую арену цирка. Когда-то за маленькую, размером с пенс, капельку зеркала Истины платили жизнями. Теперь вот темная, давяще-черная поверхность, отражающая лишь живых, без иллюзий и прикрас, только истинное — душа, тело, аура, душевные связи, — свободно висела над входящими под своды Инквизиции.
Фома присвистнул и поспешил за уже вполне отдалившимся Ингваром.
В кабинете отчаянно и одиноко витал запах молочного улуна. Мощный, всепроникающий, такой липкий, что больше бы подошел блинам или жареной картошке. Казалось, побудь здесь пару секунд — уже весь пропахнешь и будешь, пока не смоешь, благоухать этим улуном. Фома принюхался, пытаясь вычленить отдельные нотки. Запах, конечно, был не натуральный, но зачем-то же его напустили в помещение?
Кабинет, кстати, был шикарный. И насквозь магический. Кто-то в бюро явно страдал гигантоманией, страстью к дорогим вещам и редким артефактам.
— Я надеюсь, это не ваш кабинет, — признался Фома, отвлекшись от разглядывания. Глазеть по сторонам он любил. Больше, чем разговоры с чужими людьми. Но платили — увы — чаще за второе. Не то чтобы ему это было нужно, но привычка такая привычка…
— Почему? — спросил Ингвар, Свенов сын, придвигая кожаное кресло к столу, туда, где должен бы сидеть хозяин кабинета, и умащивая в него свою тощую задницу. — Почему — надеетесь?
— Он бы характеризовал вас слишком странно, Ингвар, — отозвался Фома, невежливо, без приглашения занимая кресло напротив. — У вас, я подозреваю, не тот тип личности, чтобы вы болели собирательством монументальной мебели из дорогих пород деревьев и бесполезных, но редких артефактов. И чем, скажите на милость, так пахнет? — под конец его голос опасно упал до шепота. Злого-злого шепота. «Запахи как способ воздействовать на магов и их разновидности», черт! Монография была выпущена на востоке небольшим тиражом в семнадцать экземпляров лет десять назад, но, кажется, кто-то о ней помнил и сейчас.
— Это проявитель. — Не подавая вида, Ингвар подобрался весь в кресле, приготовился… атаковать, что ли? Фома едва не расхохотался от этой нелепицы.
Но взял себя в руки, вдруг весь как-то даже потускнел, припорошил себя пылью небытия.
— Проявитель оборотней? Для задержания их в животной форме? — спросил он зло. — Явно недоработан. По эмоциям бьет сильно.
— Не должен, — отозвался Ингвар, на что-то отвлекаясь. Лицо его стало отрешенным, чужим, словно он на несколько секунд ушел из своего тела, исчез, чтобы тут же появиться. И тут же, вернувшись, встал, бросив: — Вы угадали, кабинет не мой. Подождите, его хозяин сейчас подойдет. А я вынужден, как бы мне ни хотелось обратного, идти.
И Ингвар, Свенов сын, исчез за дверью со скоростью, достойной большего.
— А сарказма можно было и поменьше, — вслед ему пробормотал Фома.
Что там за хозяин, с таким-то кабинетом, он и представлять не хотел.
Хозяином кабинета оказался сухонький малорослый дедок с всклоченными невнятно-серыми волосами. Чем-то — то ли аурой, то ли большим крючковатым носом (по правде сказать, это и всего, что было в нем большого) — он напоминал Эйнштейна. Неуловимо, но очень настойчиво. Фома бы не удивился, если бы его дразнили Эйнштейном — и именно дразнили: вряд ли этот суетливый человечек с гигантоманией и претензионными желаниями в анамнезе был до гениальности умен.
— А! Викентия Валерьевича креатура! — воскликнул он, едва вбежав в кабинет.
— И вовсе нет, — поднимаясь, заметил Фома. Он в два шага пересек кабинет и протянул руку человечку. — Томас Зима, прибыл по запросу от центрального бюро в командировку.
Человечек коротко сжал Фоме пальцы — пожатие его было мягким и неприятным, ладони — потными.
— Мое имя — Здешек. Я здесь что-то вроде распорядителя. Знаю все и обо всем, запоминаю имена и дела, могу при случае стряхнуть пыль с папок в архиве. В подчинении — полторы калеки, да и то архивные крысы, но считаюсь начальником отдела, а это налагает статус. — Говоря все это, он прошелся по кабинету, потрогал несколько особо богато смотрящихся безделушек, не все из которых при применении были бы безопасны. — Иногда со мной советуется дирекция, сиречь совет, но чаще я сам по себе, да еще и бегаю по поручениям.
Он резко развернулся к Фоме.
— Вас вот вызвал.
Фома начал страдать. Вот так резко, без перехода. Стоило только представить, что должен он подчиняться второуровневому болтливому завхозу.
— Нам надо найти одного Иного. И вам придется нам помочь.
— О! — обернулся Фома. — Что же вы сразу не сказали?
— У вас было, кажется, дело поинтереснее, — процедил сквозь зубы Ингвар и развернулся. — Идемте, Томас.
Фома закатил глаза к потолку.
И замер, найдя на нем зеркало Истины — старое-старое зеркальце размером с добрую арену цирка. Когда-то за маленькую, размером с пенс, капельку зеркала Истины платили жизнями. Теперь вот темная, давяще-черная поверхность, отражающая лишь живых, без иллюзий и прикрас, только истинное — душа, тело, аура, душевные связи, — свободно висела над входящими под своды Инквизиции.
Фома присвистнул и поспешил за уже вполне отдалившимся Ингваром.
В кабинете отчаянно и одиноко витал запах молочного улуна. Мощный, всепроникающий, такой липкий, что больше бы подошел блинам или жареной картошке. Казалось, побудь здесь пару секунд — уже весь пропахнешь и будешь, пока не смоешь, благоухать этим улуном. Фома принюхался, пытаясь вычленить отдельные нотки. Запах, конечно, был не натуральный, но зачем-то же его напустили в помещение?
Кабинет, кстати, был шикарный. И насквозь магический. Кто-то в бюро явно страдал гигантоманией, страстью к дорогим вещам и редким артефактам.
— Я надеюсь, это не ваш кабинет, — признался Фома, отвлекшись от разглядывания. Глазеть по сторонам он любил. Больше, чем разговоры с чужими людьми. Но платили — увы — чаще за второе. Не то чтобы ему это было нужно, но привычка такая привычка…
— Почему? — спросил Ингвар, Свенов сын, придвигая кожаное кресло к столу, туда, где должен бы сидеть хозяин кабинета, и умащивая в него свою тощую задницу. — Почему — надеетесь?
— Он бы характеризовал вас слишком странно, Ингвар, — отозвался Фома, невежливо, без приглашения занимая кресло напротив. — У вас, я подозреваю, не тот тип личности, чтобы вы болели собирательством монументальной мебели из дорогих пород деревьев и бесполезных, но редких артефактов. И чем, скажите на милость, так пахнет? — под конец его голос опасно упал до шепота. Злого-злого шепота. «Запахи как способ воздействовать на магов и их разновидности», черт! Монография была выпущена на востоке небольшим тиражом в семнадцать экземпляров лет десять назад, но, кажется, кто-то о ней помнил и сейчас.
— Это проявитель. — Не подавая вида, Ингвар подобрался весь в кресле, приготовился… атаковать, что ли? Фома едва не расхохотался от этой нелепицы.
Но взял себя в руки, вдруг весь как-то даже потускнел, припорошил себя пылью небытия.
— Проявитель оборотней? Для задержания их в животной форме? — спросил он зло. — Явно недоработан. По эмоциям бьет сильно.
— Не должен, — отозвался Ингвар, на что-то отвлекаясь. Лицо его стало отрешенным, чужим, словно он на несколько секунд ушел из своего тела, исчез, чтобы тут же появиться. И тут же, вернувшись, встал, бросив: — Вы угадали, кабинет не мой. Подождите, его хозяин сейчас подойдет. А я вынужден, как бы мне ни хотелось обратного, идти.
И Ингвар, Свенов сын, исчез за дверью со скоростью, достойной большего.
— А сарказма можно было и поменьше, — вслед ему пробормотал Фома.
Что там за хозяин, с таким-то кабинетом, он и представлять не хотел.
Хозяином кабинета оказался сухонький малорослый дедок с всклоченными невнятно-серыми волосами. Чем-то — то ли аурой, то ли большим крючковатым носом (по правде сказать, это и всего, что было в нем большого) — он напоминал Эйнштейна. Неуловимо, но очень настойчиво. Фома бы не удивился, если бы его дразнили Эйнштейном — и именно дразнили: вряд ли этот суетливый человечек с гигантоманией и претензионными желаниями в анамнезе был до гениальности умен.
— А! Викентия Валерьевича креатура! — воскликнул он, едва вбежав в кабинет.
— И вовсе нет, — поднимаясь, заметил Фома. Он в два шага пересек кабинет и протянул руку человечку. — Томас Зима, прибыл по запросу от центрального бюро в командировку.
Человечек коротко сжал Фоме пальцы — пожатие его было мягким и неприятным, ладони — потными.
— Мое имя — Здешек. Я здесь что-то вроде распорядителя. Знаю все и обо всем, запоминаю имена и дела, могу при случае стряхнуть пыль с папок в архиве. В подчинении — полторы калеки, да и то архивные крысы, но считаюсь начальником отдела, а это налагает статус. — Говоря все это, он прошелся по кабинету, потрогал несколько особо богато смотрящихся безделушек, не все из которых при применении были бы безопасны. — Иногда со мной советуется дирекция, сиречь совет, но чаще я сам по себе, да еще и бегаю по поручениям.
Он резко развернулся к Фоме.
— Вас вот вызвал.
Фома начал страдать. Вот так резко, без перехода. Стоило только представить, что должен он подчиняться второуровневому болтливому завхозу.
— Нам надо найти одного Иного. И вам придется нам помочь.
Страница 4 из 30
