Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
Добавить в моё избранное
104 мин, 30 сек 10748
Фома, зная его, предполагал, что это не единственная его квартира. И даже не одна из десятков по всему миру. Сам он таким стяжательством не страдал, но вполне его понимал и принимал в других.
Наконец, отбившись от навязчивой опеки, Фома раскрыл темное нутро своей сумки, выудил косметичку, швырнул на стул грязную одежду и ушлепал в ванную. Смыть с себя навязчивый улун, усталость и следы безумия безымянного Иного. Наконец-то-о-о…
Сначала Фома просто стоял в футуристичной кабинке, подходящей больше командному пункту звездолета, чем душевой, опираясь на какую-то полочку, потом, устав, сел, закрыл глаза и просто наслаждался горячей водой. Окончательно разварившись, так, что сил оставалось только доползти до постели, даже не вытираясь, он вывалился из ванной и протопал к кровати.
И наткнулся взглядом на нагло улыбающегося Сережу.
— Мы же давно все закончили, Сережа, — устало обронил Фома, обмотал волосы полотенцем и рухнул лицом в подушку, не найдя в себе силы даже начинать спор.
Постель встретила его ласковым прикосновением прохладного хлопка — и это было очень приятно, как после бани бухнуться в бассейн. Он застонал от наслаждения, и желание вообще хоть что-то решать пропало окончательно. Но через некоторое время Фома почувствовал горячую руку на ягодице. На контрасте холодного воздуха и теплой кожи это было, конечно, приятно, но неприемлемо.
— Ты знаешь, что мы будем работать в паре, как в старые времена? — отведя мокрые волосы со спины и прикасаясь губами к его загривку, спросил Сережа.
— Нет. Не знал. Собачья политика Инквизиции. Нихрена никому не говорят. Догадывайся сам. Или сыграют втемную.
— Еще мне отдали Лику. Помнишь Лику? В двенадцатом мы с ней на балу столкнулись. Она еще все хотела трахнуть принца. Теперь она тоже будет мне подчиняться.
Фома что-то промычал. То ли хотел повозмущаться, что его отдали в подчинение простому охотнику, то ли тем, что Сережа принялся разминать его мышцы легкими, аккуратными движениями.
— Се-ре-жа, — все же нашел в себе силы Фома. — Ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? А я поднакопил сил да подрос.
— Куда уж дальше? Ты и так первый.
— Эта ваша дебильная ранговая система. Иной силен ровно настолько, насколько он нуждается в силе. — Поняв, что полежать ему не дадут, он перевернулся на спину, ничуть не стесняясь заинтересованно приподнявшегося члена и некрасивых, неровно сросшихся шрамов во весь живот. — Насколько он готов взять и держать силу. Расти ты хоть до Абсолюта, найди приложение своих сил и не выгори. Вот только обычно Иные не находят точки приложения. Да сколько раз мы… — Он запнулся, потому что Сережа с каким-то священным ужасом прикоснулся к шрамам на его животе.
— Это я? Это мои? Это Эгида горна?
Фома, бросив на него взгляд из-под ресниц, мрачно кивнул. Он отлично помнил те огненные лезвия, которые не сдерживал ни один щит — ни материальный, ни сумрачный — на пути к цели. О, летели они медленно, но неотвратимо; при желании от них можно было бегать так долго, насколько хватит сил. Он помнил, как, устав бежать — по слоям Сумрака, порталами, верхом, да даже просто ногами, хоть-как-то-убежать-спрятаться, он даже смог подняться на шестой слой Сумрака, один, на грани, на мгновенном истощении, но лезвия нашли его и там, — остановился, развернулся к ним лицом и молча ожидал приближающуюся смерть. Позже он узнал фразу, как никогда подходящую под этот случай: «не бегай от снайпера, умрешь уставшим». Он помнил, как неотвратимо входили в его тело эти лезвия, похожие на прекрасные огненные цветы. Он помнил дикую, всепроникающую боль от Эгиды и как сам сделал ее сильнее, пытаясь обратить в прах, заморозить, состарить и сжечь еще тогда, когда была жива надежда сбить с пути. Внутри его тела все эти заклинания и сработали — все вместе, перемалывая в фарш все, что попадалось под раскрывшиеся расцветшим бутоном лезвия.
Фому спас возраст и ментал. В своем теле полновластный хозяин был он — и никто другой. Он частично выпил эти заклинания, замедлил их воздействие. И еще лет пятнадцать был тяжелее, чем любой калека в лечебнице при Инквизиции. Пятнадцать лет выматывающей борьбы за жизнь и выздоровление.
— Такое не прощают.
— Ты убил мою дочь. — Сережа навалился, мгновенно забыв о шрамах, сжал пальцы щепотью над спокойно бьющимся сердцем. Когда-то таким ударом Сережа смог вырвать сердце человеку. Фома прекрасно знал — ему не сложно будет повторить это.
— Подумаешь — дочь. Их у тебя десяток в каждом городе. А я был у тебя один. Мог бы и простить мне своего ребенка. Вот ты вспомнишь сейчас, как ее звали?
— Она была моя! — Сережа вдавил пальцы в кожу.
— Я тоже у тебя был и, заметь… — начал было Фома, но замолчал, понимая, насколько все это бессмысленно. Он выгнулся, выворачиваясь из хватки, и поцеловал Сережу в губы.
Наконец, отбившись от навязчивой опеки, Фома раскрыл темное нутро своей сумки, выудил косметичку, швырнул на стул грязную одежду и ушлепал в ванную. Смыть с себя навязчивый улун, усталость и следы безумия безымянного Иного. Наконец-то-о-о…
Сначала Фома просто стоял в футуристичной кабинке, подходящей больше командному пункту звездолета, чем душевой, опираясь на какую-то полочку, потом, устав, сел, закрыл глаза и просто наслаждался горячей водой. Окончательно разварившись, так, что сил оставалось только доползти до постели, даже не вытираясь, он вывалился из ванной и протопал к кровати.
И наткнулся взглядом на нагло улыбающегося Сережу.
— Мы же давно все закончили, Сережа, — устало обронил Фома, обмотал волосы полотенцем и рухнул лицом в подушку, не найдя в себе силы даже начинать спор.
Постель встретила его ласковым прикосновением прохладного хлопка — и это было очень приятно, как после бани бухнуться в бассейн. Он застонал от наслаждения, и желание вообще хоть что-то решать пропало окончательно. Но через некоторое время Фома почувствовал горячую руку на ягодице. На контрасте холодного воздуха и теплой кожи это было, конечно, приятно, но неприемлемо.
— Ты знаешь, что мы будем работать в паре, как в старые времена? — отведя мокрые волосы со спины и прикасаясь губами к его загривку, спросил Сережа.
— Нет. Не знал. Собачья политика Инквизиции. Нихрена никому не говорят. Догадывайся сам. Или сыграют втемную.
— Еще мне отдали Лику. Помнишь Лику? В двенадцатом мы с ней на балу столкнулись. Она еще все хотела трахнуть принца. Теперь она тоже будет мне подчиняться.
Фома что-то промычал. То ли хотел повозмущаться, что его отдали в подчинение простому охотнику, то ли тем, что Сережа принялся разминать его мышцы легкими, аккуратными движениями.
— Се-ре-жа, — все же нашел в себе силы Фома. — Ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? А я поднакопил сил да подрос.
— Куда уж дальше? Ты и так первый.
— Эта ваша дебильная ранговая система. Иной силен ровно настолько, насколько он нуждается в силе. — Поняв, что полежать ему не дадут, он перевернулся на спину, ничуть не стесняясь заинтересованно приподнявшегося члена и некрасивых, неровно сросшихся шрамов во весь живот. — Насколько он готов взять и держать силу. Расти ты хоть до Абсолюта, найди приложение своих сил и не выгори. Вот только обычно Иные не находят точки приложения. Да сколько раз мы… — Он запнулся, потому что Сережа с каким-то священным ужасом прикоснулся к шрамам на его животе.
— Это я? Это мои? Это Эгида горна?
Фома, бросив на него взгляд из-под ресниц, мрачно кивнул. Он отлично помнил те огненные лезвия, которые не сдерживал ни один щит — ни материальный, ни сумрачный — на пути к цели. О, летели они медленно, но неотвратимо; при желании от них можно было бегать так долго, насколько хватит сил. Он помнил, как, устав бежать — по слоям Сумрака, порталами, верхом, да даже просто ногами, хоть-как-то-убежать-спрятаться, он даже смог подняться на шестой слой Сумрака, один, на грани, на мгновенном истощении, но лезвия нашли его и там, — остановился, развернулся к ним лицом и молча ожидал приближающуюся смерть. Позже он узнал фразу, как никогда подходящую под этот случай: «не бегай от снайпера, умрешь уставшим». Он помнил, как неотвратимо входили в его тело эти лезвия, похожие на прекрасные огненные цветы. Он помнил дикую, всепроникающую боль от Эгиды и как сам сделал ее сильнее, пытаясь обратить в прах, заморозить, состарить и сжечь еще тогда, когда была жива надежда сбить с пути. Внутри его тела все эти заклинания и сработали — все вместе, перемалывая в фарш все, что попадалось под раскрывшиеся расцветшим бутоном лезвия.
Фому спас возраст и ментал. В своем теле полновластный хозяин был он — и никто другой. Он частично выпил эти заклинания, замедлил их воздействие. И еще лет пятнадцать был тяжелее, чем любой калека в лечебнице при Инквизиции. Пятнадцать лет выматывающей борьбы за жизнь и выздоровление.
— Такое не прощают.
— Ты убил мою дочь. — Сережа навалился, мгновенно забыв о шрамах, сжал пальцы щепотью над спокойно бьющимся сердцем. Когда-то таким ударом Сережа смог вырвать сердце человеку. Фома прекрасно знал — ему не сложно будет повторить это.
— Подумаешь — дочь. Их у тебя десяток в каждом городе. А я был у тебя один. Мог бы и простить мне своего ребенка. Вот ты вспомнишь сейчас, как ее звали?
— Она была моя! — Сережа вдавил пальцы в кожу.
— Я тоже у тебя был и, заметь… — начал было Фома, но замолчал, понимая, насколько все это бессмысленно. Он выгнулся, выворачиваясь из хватки, и поцеловал Сережу в губы.
Страница 9 из 30
