Фандом: Ванпанчмен. Неисправимый матершинник и хулиган по складу души, бесстрашный боец и неистовый драчун, герой для особых поручений Стальная Бита обожает сестрёнку.
Добавить в моё избранное
21 мин, 23 сек 11706
Потому что молодой парень должен жить, — должен, может и обязан. Даже в этом мире, особенно в этом! Даже когда всё наперекосяк. Даже когда кошмары уже не снятся, потому что их слишком много.
Должен, мать его женщина!
Ради себя и маленькой лохматой сестры.
Ради своего ребёнка.
Когда Зенко в первый раз разбивает коленки, гоняясь с соседскими детьми в догонялки на улице, и слёзно капризничает, обвиняя в этом свои слишком короткие шорты, Бита приводит её домой за руку, помогает обмыть кровь и совершенно честно предупреждает, смачивая бинт в зелёнке:
— Сейчас заболит.
— Буду плакать, — маленькая сестрёнка привычно надувает губы.
— Ну, вечно болеть не будет. Потерпи немного.
Зенко стоически терпит неумелое лечение и даже не прикусывает язык, пока Бита, высунув от напряжения кончик языка и на все сто выкладывая свой малый опыт лекаря-любителя, старательно мажет свежие глубокие ссадины и ругается сквозь зубы, безнадёжно измазываясь въедливым лекарством, а потом со всей серьёзностью четырёхлетнего ребёнка простодушно заявляет:
— Поцелуй коленку, и всё точно пройдёт.
Когда Зенко идёт в школу и только в октябре получает первую плохую оценку, Биты нет дома — его ещё с утра срочно отзывают в другой город, до которого добираться не меньше часа, а кому-то другому гордая девочка говорить о неудачах не хочет. Сестра встречает его поздним вечером на пороге и сразу же виснет на шее — ябедничать.
— Щас не получается, потом получится, — смеётся Бита с её жалоб, — выучи, и без базара.
— Там всё сложно, — жалуется Зенко. — Объясни мне!
Бита подспудно не любит науку и вообще предпочитает пореже вспоминать о своём небольшом опыте общения со школой, прервавшемся довольно глупо и грустно, неожиданно и как-то в один день, но с готовностью берётся за её портфель:
— Валяй, сеструшка. Чё объяснять-то?
Когда Зенко обижает противный мальчишка классом старше, она крепится и стойко молчит, но чуткий Бита, заметивший, как у неё дрожат поджатые губы, и почуявший в её тоне застрявший в горле ком, не говорит ей ни слова утешения, пока не выясняет имени обидчика, не вылавливает его на школьном дворе среди школьников и не даёт сопливому нахалу смачную оплеуху пополам с доходчивой, не очень-то вежливой — себя в краткий срок никак не переделаешь — и довольно краткой речью. А потом крепко обнимает сестрёнку, с трудом сглатывая и стараясь заглушить испуганный, совсем не из-за площадной матерщины охолонуто расширившийся беспомощный взгляд тощего, держащегося за покрасневшую щеку и вмиг утихшего мальчугана, увидевшего то, что осталось на правом боку Биты от клыков бешеной волкособаки из какой-то провинции. Полурасстёгнутая рубашка слишком некстати выбилась из ремня, обнажая заработанные в давнем бою стянутые сизо-багровые рубцы…
— Да он ни хрена не сечёт! А ты забей, не хнычь и давай утри скорее нос. Я тебя люблю, и другие тоже любят, разве это не здоровско?
Когда Бита в драке против паукообразного монстра в городе Це обжигается, натирает жгучие мозоли и чудом успевает домой, пока сестра ещё не выбежала на ежечасовой автобус до музыкальной школы, Зенко тут же разувается и, забыв снять пальтишко и упрекнуть его двухдневным отсутствием, сурово уговаривает подставить обожжённую руку под холодную воду, а потом дует на покрасневшую ладонь и опухшие, еле-еле болезненно сгибающиеся пальцы.
— Давай я ещё поцелую, и всё пройдёт.
Бите хочется бестактно и хрипло расхохотаться с этого наивного лечения, но он знает, что ради целостности его рук маленькая сестрёнка героически жертвует приходом в школу вовремя.
И чувствует, что опалённая ладонь болит меньше.
Самую-самую малость.
Когда Бите исполняется пятнадцать, он — тогда ещё вовсе никакой не Стальная Бита, а лохматый и хлёстко жилистый, мало кому известный Бадо Унтама — убивает в первый раз.
Это случается совсем рядом со Старым Карантином.
Успевает краем глаза выцепить въевшиеся в память цифры на электронном табло, отмечающие двадцать восемь минут после полудня, — и искренне удивляется, когда, тяжело дыша и запоздало поправляя на плече разодранный рукав, закусив во рту сбившийся в беспомощный пронзительный визг яростный крик отчаявшегося пацана, обнаруживает, что ему потребовалось лишь четыре минуты и двадцать пять секунд на то, чтобы огромная пластинчато-мохнатая тварь непонятного происхождения, безжизненно распластавшаяся на клетчатом полу под его ногами в подвёрнутых спортивных штанинах и грязных сандалиях, наконец перестала трепыхаться и скалить щербатые клыки.
— Лю-уди… — сорвано хрипит Бадо, удивляясь собственному севшему голосу, смеясь и облизывая разбитые губы, и ещё крепче, ещё судорожнее сжимает какой-то железный лом, удобно подвернувшийся под руку в нужный момент, ловко лёгший в ладонь, чувствует, как в голову ударяет какая-то странная муть, нагоняющая тошноту и неприятное склизкое кручение в животе, — горький и утробный запах крови, своей и чужой, лишь разжигает её — и отирает проступивший на лбу холодный пот, прилипший на кожу грязными мокрыми прядями.
Должен, мать его женщина!
Ради себя и маленькой лохматой сестры.
Ради своего ребёнка.
Когда Зенко в первый раз разбивает коленки, гоняясь с соседскими детьми в догонялки на улице, и слёзно капризничает, обвиняя в этом свои слишком короткие шорты, Бита приводит её домой за руку, помогает обмыть кровь и совершенно честно предупреждает, смачивая бинт в зелёнке:
— Сейчас заболит.
— Буду плакать, — маленькая сестрёнка привычно надувает губы.
— Ну, вечно болеть не будет. Потерпи немного.
Зенко стоически терпит неумелое лечение и даже не прикусывает язык, пока Бита, высунув от напряжения кончик языка и на все сто выкладывая свой малый опыт лекаря-любителя, старательно мажет свежие глубокие ссадины и ругается сквозь зубы, безнадёжно измазываясь въедливым лекарством, а потом со всей серьёзностью четырёхлетнего ребёнка простодушно заявляет:
— Поцелуй коленку, и всё точно пройдёт.
Когда Зенко идёт в школу и только в октябре получает первую плохую оценку, Биты нет дома — его ещё с утра срочно отзывают в другой город, до которого добираться не меньше часа, а кому-то другому гордая девочка говорить о неудачах не хочет. Сестра встречает его поздним вечером на пороге и сразу же виснет на шее — ябедничать.
— Щас не получается, потом получится, — смеётся Бита с её жалоб, — выучи, и без базара.
— Там всё сложно, — жалуется Зенко. — Объясни мне!
Бита подспудно не любит науку и вообще предпочитает пореже вспоминать о своём небольшом опыте общения со школой, прервавшемся довольно глупо и грустно, неожиданно и как-то в один день, но с готовностью берётся за её портфель:
— Валяй, сеструшка. Чё объяснять-то?
Когда Зенко обижает противный мальчишка классом старше, она крепится и стойко молчит, но чуткий Бита, заметивший, как у неё дрожат поджатые губы, и почуявший в её тоне застрявший в горле ком, не говорит ей ни слова утешения, пока не выясняет имени обидчика, не вылавливает его на школьном дворе среди школьников и не даёт сопливому нахалу смачную оплеуху пополам с доходчивой, не очень-то вежливой — себя в краткий срок никак не переделаешь — и довольно краткой речью. А потом крепко обнимает сестрёнку, с трудом сглатывая и стараясь заглушить испуганный, совсем не из-за площадной матерщины охолонуто расширившийся беспомощный взгляд тощего, держащегося за покрасневшую щеку и вмиг утихшего мальчугана, увидевшего то, что осталось на правом боку Биты от клыков бешеной волкособаки из какой-то провинции. Полурасстёгнутая рубашка слишком некстати выбилась из ремня, обнажая заработанные в давнем бою стянутые сизо-багровые рубцы…
— Да он ни хрена не сечёт! А ты забей, не хнычь и давай утри скорее нос. Я тебя люблю, и другие тоже любят, разве это не здоровско?
Когда Бита в драке против паукообразного монстра в городе Це обжигается, натирает жгучие мозоли и чудом успевает домой, пока сестра ещё не выбежала на ежечасовой автобус до музыкальной школы, Зенко тут же разувается и, забыв снять пальтишко и упрекнуть его двухдневным отсутствием, сурово уговаривает подставить обожжённую руку под холодную воду, а потом дует на покрасневшую ладонь и опухшие, еле-еле болезненно сгибающиеся пальцы.
— Давай я ещё поцелую, и всё пройдёт.
Бите хочется бестактно и хрипло расхохотаться с этого наивного лечения, но он знает, что ради целостности его рук маленькая сестрёнка героически жертвует приходом в школу вовремя.
И чувствует, что опалённая ладонь болит меньше.
Самую-самую малость.
Когда Бите исполняется пятнадцать, он — тогда ещё вовсе никакой не Стальная Бита, а лохматый и хлёстко жилистый, мало кому известный Бадо Унтама — убивает в первый раз.
Это случается совсем рядом со Старым Карантином.
Успевает краем глаза выцепить въевшиеся в память цифры на электронном табло, отмечающие двадцать восемь минут после полудня, — и искренне удивляется, когда, тяжело дыша и запоздало поправляя на плече разодранный рукав, закусив во рту сбившийся в беспомощный пронзительный визг яростный крик отчаявшегося пацана, обнаруживает, что ему потребовалось лишь четыре минуты и двадцать пять секунд на то, чтобы огромная пластинчато-мохнатая тварь непонятного происхождения, безжизненно распластавшаяся на клетчатом полу под его ногами в подвёрнутых спортивных штанинах и грязных сандалиях, наконец перестала трепыхаться и скалить щербатые клыки.
— Лю-уди… — сорвано хрипит Бадо, удивляясь собственному севшему голосу, смеясь и облизывая разбитые губы, и ещё крепче, ещё судорожнее сжимает какой-то железный лом, удобно подвернувшийся под руку в нужный момент, ловко лёгший в ладонь, чувствует, как в голову ударяет какая-то странная муть, нагоняющая тошноту и неприятное склизкое кручение в животе, — горький и утробный запах крови, своей и чужой, лишь разжигает её — и отирает проступивший на лбу холодный пот, прилипший на кожу грязными мокрыми прядями.
Страница 2 из 6
