Фандом: Ванпанчмен. Неисправимый матершинник и хулиган по складу души, бесстрашный боец и неистовый драчун, герой для особых поручений Стальная Бита обожает сестрёнку.
Добавить в моё избранное
21 мин, 23 сек 11707
Смявшийся бумажный пакет лежит в стороне, около разбитого холодильника; Бадо, опомнившись и ещё раз облизнув губы, нервно отшвыривает лом, на негнущихся ногах подковыливает к никуда уже не годной морозильной установке и бессознательно поднимает пакет: он холодный и мягкий, в нём что-то вязко хлюпает — наверное, пролился из лопнувшей упаковки кефир, и мелко дрожащие руки сами по себе жмут бумажный свёрток к груди. Из-за остывающей зверюги с разбитой башкой так и не расплатился за сегодняшний и завтрашний паёк, как же это всё глупо, брезжит в голове задняя мысль. Сестрёнка, наверное, уже вконец заждалась у автобусной остановки и, может быть, даже слёзно и яростно раскапризничается, обижаясь на то, что он снова опоздал её встретить…
Здесь остались только двое — подыхающий монстр неизвестного происхождения, обмякающий на скользком полу, забрызганном раскрошенными в желе мозгами из раскроенного черепа, и плечистый убийца с айнскими раскосыми глазами и расцарапанным плечом, глотающий ком запоздалого, смешавшегося с азартом детского кошмара.
Ведь эта тварь могла появиться не в торговом центре, а в том захолустье, где они живут, — там, где на балконах сушится застиранное разлезающее бельё и с улиц не выветривается запах маргарина, масла и лука, где Зенко всего лишь три месяца назад пошла в первый класс и со смехом гоняет по мостовой обруч в обеденную перемену.
Ведь эта тварь могла выползти тогда, когда его, Бадо Унтамы, не было бы около маленькой сестры.
Бадо, обтерев рукавом кровь и вытряхнув лопнувшую коробку кефира в ближайшую урну, рассеянно бредёт по улице, и солнце сушит глаза, которые щиплет и жжёт чем-то горячим. Под стенами дымится, ознаменовывая разрушенный старый почтамт на углу улицы, сизый дым щебневой пыли. Около стены недвижно лежит, вперя застывшие синие глаза в небо, убитая женщина. Молодая. Беременная… была.
Победивший чудовище сам может превратиться в чудовище, приходит на ум старое поверье.
А кому же было сражаться ещё, мать ихнюю? Разве его вина, что единственным на весь район, кто мог держать хоть подобие оружия, оказался малолетний хулиган-разнорабочий?
— Значит, именно так выглядит всё это долбанное дерьмо, да? — сипло спрашивает сам себя Бадо. — Зенко… Ненавижу бедность…
И, перестав сдерживаться, надрывно плачет, с неизбывным омерзением к самому себе забивая ком слёз торопливым пережёвыванием душистой хлебной корочки, воровато выдернутой из глубины разворошенного зелёного пакета.
А ведь какие лёгкие, право, деньги — за одно только веленье подраться с какой-нибудь зверюгой! Будто за уличный бой. Даже больше. Красота!
Работа на организацию, оказывается, много легче, чем кажется и чем можно вообразить с одних только слов очумевших очевидцев; Бита хорошо помнит, словно полчаса назад это случилось, что и первое задание удалось сравнительно нетрудным, и первая зарплата после нескольких лет с не самой достаточной финансовой поддержкой со стороны мэрии всё путала в вихрастой, бесславно растрёпанной голове. Бита некоторое время мялся около офиса и ошеломлённо, с каким-то суеверным недоверием и неописуемым восторгом рассматривал пахнущую чернилами и типографской краской бумагу с оттиском на выдачу двухсот тысяч иен на фамилию Унтамы. Конечно, на хорошую зарплату, если учесть кризис и то, что на эти деньги будет жить не одна персона, а две, одна из коих сопливая и капризная, это не тянуло — но это после долгого символического пособия пострадавшим от катастроф о-го-го какая сумма!
И заработать-то на этом можно неплохо, если скромно жить. И на душе спокойно, что в городе тихо-мирно, и деньги теперь есть. Чего ещё пожелать можно?
— Подрастёшь, начальную закончишь — укатим к хе… к чертям из этого Аша, — воодушевлённо излагает он свои взгляды на будущее серьёзной Зенко, когда они, совершенно не торопясь, идут домой. — Тут скучно и некрасиво, чисто на помойке, ей-богу. Вот, примерно — в Каасу увалим жить, к морю! Там воздух свежий, там вода летом тёплая-тёплая — буду тебя плавать учить, креветок наловим и крабов; там пошлину не надо платить по выезде, там манго — вот чисто с мой кулак!
— А в Каасе ты что, тоже будешь драться и приходить побитый? — тоскливо и категорично отрезает сестра, суя в беззубый рот ещё один кусок засахаренного сушёного яблока. — Надоело! Не хочу, чтобы ты так много дрался.
Бита нервно закусывает губы: ребёнку — он уже давно привык громогласно и хрипло называть милую ляльку-сестру «это мой ребёнок», когда некоторые, косясь на его рваные молодёжные штаны, причёску под американский стиль и подбитые скулы, выплёскивают недоверие в начальственный окрик немедленно отпустить девочку к родителям — пока ещё лучше не знать, что лишь от него одного теперь зависит, выкарабкаются ли они из этой ямы.
— А чё такого? Одни вон фильмы снимают, другие бумажки пишут, траншеи копают. Все сейчас делают, что умеют. А я драться умею, вот и моя работа!
Здесь остались только двое — подыхающий монстр неизвестного происхождения, обмякающий на скользком полу, забрызганном раскрошенными в желе мозгами из раскроенного черепа, и плечистый убийца с айнскими раскосыми глазами и расцарапанным плечом, глотающий ком запоздалого, смешавшегося с азартом детского кошмара.
Ведь эта тварь могла появиться не в торговом центре, а в том захолустье, где они живут, — там, где на балконах сушится застиранное разлезающее бельё и с улиц не выветривается запах маргарина, масла и лука, где Зенко всего лишь три месяца назад пошла в первый класс и со смехом гоняет по мостовой обруч в обеденную перемену.
Ведь эта тварь могла выползти тогда, когда его, Бадо Унтамы, не было бы около маленькой сестры.
Бадо, обтерев рукавом кровь и вытряхнув лопнувшую коробку кефира в ближайшую урну, рассеянно бредёт по улице, и солнце сушит глаза, которые щиплет и жжёт чем-то горячим. Под стенами дымится, ознаменовывая разрушенный старый почтамт на углу улицы, сизый дым щебневой пыли. Около стены недвижно лежит, вперя застывшие синие глаза в небо, убитая женщина. Молодая. Беременная… была.
Победивший чудовище сам может превратиться в чудовище, приходит на ум старое поверье.
А кому же было сражаться ещё, мать ихнюю? Разве его вина, что единственным на весь район, кто мог держать хоть подобие оружия, оказался малолетний хулиган-разнорабочий?
— Значит, именно так выглядит всё это долбанное дерьмо, да? — сипло спрашивает сам себя Бадо. — Зенко… Ненавижу бедность…
И, перестав сдерживаться, надрывно плачет, с неизбывным омерзением к самому себе забивая ком слёз торопливым пережёвыванием душистой хлебной корочки, воровато выдернутой из глубины разворошенного зелёного пакета.
А ведь какие лёгкие, право, деньги — за одно только веленье подраться с какой-нибудь зверюгой! Будто за уличный бой. Даже больше. Красота!
Работа на организацию, оказывается, много легче, чем кажется и чем можно вообразить с одних только слов очумевших очевидцев; Бита хорошо помнит, словно полчаса назад это случилось, что и первое задание удалось сравнительно нетрудным, и первая зарплата после нескольких лет с не самой достаточной финансовой поддержкой со стороны мэрии всё путала в вихрастой, бесславно растрёпанной голове. Бита некоторое время мялся около офиса и ошеломлённо, с каким-то суеверным недоверием и неописуемым восторгом рассматривал пахнущую чернилами и типографской краской бумагу с оттиском на выдачу двухсот тысяч иен на фамилию Унтамы. Конечно, на хорошую зарплату, если учесть кризис и то, что на эти деньги будет жить не одна персона, а две, одна из коих сопливая и капризная, это не тянуло — но это после долгого символического пособия пострадавшим от катастроф о-го-го какая сумма!
И заработать-то на этом можно неплохо, если скромно жить. И на душе спокойно, что в городе тихо-мирно, и деньги теперь есть. Чего ещё пожелать можно?
— Подрастёшь, начальную закончишь — укатим к хе… к чертям из этого Аша, — воодушевлённо излагает он свои взгляды на будущее серьёзной Зенко, когда они, совершенно не торопясь, идут домой. — Тут скучно и некрасиво, чисто на помойке, ей-богу. Вот, примерно — в Каасу увалим жить, к морю! Там воздух свежий, там вода летом тёплая-тёплая — буду тебя плавать учить, креветок наловим и крабов; там пошлину не надо платить по выезде, там манго — вот чисто с мой кулак!
— А в Каасе ты что, тоже будешь драться и приходить побитый? — тоскливо и категорично отрезает сестра, суя в беззубый рот ещё один кусок засахаренного сушёного яблока. — Надоело! Не хочу, чтобы ты так много дрался.
Бита нервно закусывает губы: ребёнку — он уже давно привык громогласно и хрипло называть милую ляльку-сестру «это мой ребёнок», когда некоторые, косясь на его рваные молодёжные штаны, причёску под американский стиль и подбитые скулы, выплёскивают недоверие в начальственный окрик немедленно отпустить девочку к родителям — пока ещё лучше не знать, что лишь от него одного теперь зависит, выкарабкаются ли они из этой ямы.
— А чё такого? Одни вон фильмы снимают, другие бумажки пишут, траншеи копают. Все сейчас делают, что умеют. А я драться умею, вот и моя работа!
Страница 3 из 6
