Обещание

Я на этом зарабатываю. В Каасе доучусь, как мне полагается, своим делом займусь. А потом женюсь на самой лучшей девушке!

— А меня ты потом будешь любить меньше? — Зенко ревниво смотрит исподлобья и сосёт кусок сушёного яблока.

— Дурёха! Вот придумала! — Бита хохочет и, порывисто нагнувшись, чмокает её в лоб. — Нет, конечно. Тебя я никогда в жизни не разлюблю.

Зенко лукаво улыбается — видно, ей приходит в голову что-то очень хитрое и абсолютно непостижимое.

— Братик! А можно мне за тебя замуж выйти?

— Нет, конечно! — Бита хохочет ещё громче. — Ты вовсе кнопка! Сопля на спичках!

— Почему-у? Я, по-твоему, маленькая? Так я ещё вырасту! Буду лучше всех. — Оскорблённая сестрёнка нервно пытается подтянуться на носках, и брат, ухмыльнувшись, защемляет её маленький нос кнопкой меж двумя закоростелыми пальцами.

— Не, сестра, лучше за другого замуж выходи.

— Он меня бросит. Бро-о-осит, — слёзно ноет Зенко. — Не хочу, чтобы меня бросали, как нас мамка и папка бросили. — Она порывисто обхватывает его за пояс — выше пока не дотягивается: — Братик, пообещай, что про меня не забудешь! Дай слово большого пацана! Можно и денег мне не приносить, только сам приходи. Мне даже и чулок новых не надо! Я старые зашью и застегну повыше. И яблоки не покупай часто, я и так не буду капризничать! Хочу, чтобы ты был в порядке.

— Послушай-ка! Давай я буду твоим тылом. Давай мы с тобой будем кровные товарищи раз и навсегда! Товарища бросить — последнее дело. Вот и мы вместе будем. Как тебе такой расклад, мелкая?

— Мне уже давно шесть, — обиженно надувает щёки сестра, уязвлённая очередным напоминанием о своём нежном возрасте.

— Ме-е-елкая! — Бита, торжествуя, таращит глаза и нагло показывает язык. — Мелкая-мелкая-мелкая! Кнопка канцелярская!

— Дылда! Стоп-кран! Старик! — Красная, до глубины души возмущённая Зенко несколько раз тычет его кулаком в бедро, но, не встретив никакой реакции, унимается и упрямо подпрыгивает, а старший брат смачно и снисходительно щёлкает её по широкому открытому лбу.

— Так будем товарищи?

Сестра серьёзно и надолго призадумывается, не отрываясь от сушёных резаных яблок в бумажном пакете, — молчит, пока они идут мимо магазина и переходят затихшую к середине горячего, раскалившего углями асфальт дня дорогу, крепко держится за его руку и старательно жуёт сушёные ломтики — размышляет над предложением брата; а потом важно и снисходительно с высоты искренней житейской мудрости неполных семи лет соглашается с этим заверением.

— Да. Это, пожалуй, на-амного лучше.

Зенко не притворяется, что готова всё простить при виде знакомой разболтанной, чуть вихлястой из-за хромоты походки, и не скрывает обиды после нескольких мучительно долгих часов или даже суток ожидания, ограничившихся торопливым поцелуем в макушку и мутным обещанием «скоро прикатиться», когда он наконец-то возвращается с задания с наспех подвязанной рукой, кровоточащими ссадинами на скулах или даже обычными царапинами, — и идёт кое-как, и морщится от тупой боли. Она выбегает навстречу на улицу в одной своей застиранной пижаме, чуть ли не босиком, спотыкаясь на ступенях в незавязанных уличных ботинках, и костерит его на все лады со слезами на зарёванных глазах, отчаянно топая пыльными башмаками на босу ногу, — сестрёнка умудряется найти сотню не самых лестных эпитетов и ни разу не повториться.

— Идиот! Дурак! Лопух! Безмозглый! Глупый брат! А ещё старшим называешься! Нос разбитый! Рука вывернута! Говорила я тебе — не ходи туда! Подождёт твоя работа! На реку бы сходили, сока попили! Не ходи! А ты! Ты! Козёл! Остолопина! Тупица! Все мозги отшиб! Нарвался! А я? А вдруг я без тебя останусь?! Обо мне подумал?! Как же я?! И-ди-о-ти-ще!

И утюжит, и пилит, и утюжит этакими распоследними словами, повисая на шее и крепко-крепко, как двухмесячный кенгурёнок, вцепляясь в расстёгнутый ворот. Вот уж действительно моя сестра, кисло думает Бита, морщась от боли в расшибленном локте, и, терпеливо выждав, пока Зенко утихнет и, жалко всхлипывая, уткнётся сопливым носом в шею, обнимает её. Наверное, опять не смогла заснуть — проторчала несколько часов на окне, тоскливо и жадно вглядываясь в опустевшую улицу: не идёт ли непутёвый старший брат домой?

— Чегой ты не спишь, шибздик? Поздно уже!

Зенко уже не ругается и не плачет, выплеснув весь скопившийся гнев в злую отчаянную тираду — легонько задвигает коленом под рёбра: отпускай, — и легко спрыгивает с рук. Мамочка Бита, горько хмыкает он, вот как следовало бы звать наглую полууголовничью рожу в ассоциации. Крутой с ребёнком. Молодая мать с разбитыми кулаками и тяжёлой битой на плече.

— Братик, а я ужин сделала. Ждала, пока ты придёшь, а тебя нет, — немножко сипло, но уже примирительно-мирно сообщает она. — Это зверюга была большая, да?