Обещание

— Не, — вздыхает Бита, — это поезд от Це задержался, — и не врёт в этом: последний электропоезд снова слишком долго простоял на раскурошенных окончательно чьими-то неуклюжими лапами путях, а Бита, терпеливо ожидая перегона на запасные рельсы, свернулся в клубок на холодной скамье пустого вагона и сонно клевал носом, бездумно глядя в окно и вспоминая о давно знакомой красной вывеске секонд-хэнда в первом этаже их дома.

— Ты будешь ужинать вместе со мной? — почти требовательно исподлобья смотрит Зенко, щурясь на свои нечёсаные лохмы и ёжась от холода — пижама мало защищает от вечерней прохлады.

— А чё ж ты сама-то не лопала? — хрипло укоряет её Бита, стаскивая с плеч тёплую куртку и шатром накидывая на озябшие плечи сестры. — У тебя пузо оркестры выписывает!

— Не захотела, и всё! — отрезает Зенко и, оттопырив губы, кутается в огромную для неё кожанку, расстёгнутые рукава с никелированными клёпками которой болтаются где-то на уровне её колен — Бита обычно не упускает возможности едко пошутить, мол, с таким-то «польтом» и варежек никаких не надо.

— Врёшь, — отмахивается брат.

— Вру, — капризно надувает сестрёнка щёки.

Бита ухмыляется и на мальчишеский манер ерошит разбитыми костяшками её тёмную стриженую макушку.

— Эх, ты, прилипала глазастая! Пойдём жрать твои кулинарные шедевры, самолучший в префектуре шеф-повар Зенко.

— Пирожки и тушёная морковь, — почему-то смущённо сообщает Зенко и робко улыбается, уцепившись за его ремень тонкой девчачьей рукой в кое-как подвёрнутом неуклюжем толстом рукаве. — Давай я тебе и молоко разогрею.

И, несмотря на вывихнутый локоть и жгучие, мелко щиплющие дешёвым антисептиком ссадины, от простодушной солнечной улыбки сестрёнки где-то в глубине живота Бите становится уютно и мирно.

Его сестре в голубом платье уже перевалило за восемь лет, у неё такие же чёрные раскосые глаза — обжигающие и яркие, как у солнечной испанки, — братняя раскачка в движениях — семейная черта, ничем не вытравливаемая, — и его же стремительная порывистость в дворовой футбольной атаке, ибо Зенко любит футбол ни единым граммом меньше, чем музыку. Они порой выбираются на Старый Карантин, и Зенко деловито гоняет мяч и стойко держится в самодельных воротах. Бита свистит ей и машет, когда она спрыгивает с подножки старого дребезжащего чудовища-трамвая, и Зенко, косясь на подружек-одногодок, степенно кивает и ничуть не ускоряет шаг — лишь затем, чтобы, проводив трамвай из виду, кинуться к брату, повисеть у него на локте и потом идти рядом с ним домой, перепрыгивая через тёмные плитки. И он очень любит слушать, как звонко она смеётся.

По утрам Бита провожает Зенко до остановки в школу, а по вечерам долго и отчаянно уговаривает её в магазине взять для себя самой любимые финики к чаю, терпеливо объясняя, что они не так уж бедны для этого. Бита готов носить её на руках целыми днями, когда она подворачивает щиколотку, но одёргивается, сдерживается и с затаённой гордостью подставляет локоть, когда она пламенно и сердито заверяет, что уже может идти сама, но всё ещё спотыкается и кое-как переступает с ноющей ноги на здоровую, закусив от боли губы. Бита учит её правильно сплёвывать колючую шелуху от семечек и пускать лёгкие бумажные кораблики, сделанные из выдранных тетрадочных листов, по каналу так, чтобы этого не заметил уличный жандарм.

Брат-мать, горько шутят соседи и знакомые.

Зенко нравится спать у него на коленях в обнимку с мурчащей кошкой, осторожно перебравшись к нему на диван и блаженно вытянув поверх шерстяного одеяла ноги в задравшихся выше колен красных пижамных штанах.

Зенко обожает трепать, теребить и таскать его за волосы, окончательно угробляя аккуратно уложенную с утра по старой привычке модную причёску и мстя таким образом за долгое утреннее торчание в ванной комнате, а потом старательно приглаживает растрёпанные жёсткие космы.

Зенко любит, когда её коротко остригают, и безапелляционно заявляет в ответ на укоризненные замечания женщин: «А зато у меня шея вентилюется».

Зенко может без конца пересказывать и с небывалым артистизмом изображать в репликах любимые фильмы — даже во время коротких вечерних походов за продуктами, когда руки оттягивает тяжёлый пакет, а карманы подозрительно легки.

— А Чарри? — сурово допытывается она, вынуждая брата вступить в эту нехитрую игру. — Что бродяжка Чарри сделал потом?

— Не помню ни хрена, хоть ты тресни, — плоховато подыгрывает Бита.

— Помнишь! — Зенко, чувствуя фальшь, слегка, но очень настойчиво толкает его кулачком в бок и сурово сдвигает брови. Бита нарочито морщится, изображая мучительную работу мысли.

— По-омню! Окно целое вставил и лыжи смазал поскорее.

— А-ага! — И, удовлетворившись этим ответом, сестрёнка, схваченная бледным светом и тенью рано зажжённого уличного фонаря, снова о чём-то глубоко задумывается, крепко держась за локоть брата и свободной рукой прижимая к груди зелёный магазинный пакет с душистым хрустящим хлебом и коробкой чая.