Обещание

Бита смотрит на неё искоса — она, несмотря на боевой норов, обожает лёгкие платьица, она прелесть до чего хорошенькая в своём голубом летнем, почему никто на это не обращает внимания? — и думает, что не сможет защитить её от всего на свете — да и оно незачем.

Но вот одно есть. Утробно-болезненное, отчаянное, как горькая застарелая боль.

То, чего он не сможет изменить.

— Зенко!

— А? — Она безмятежно засовывает за щеку кусок душистого мятного печенья, стараясь не накрошить на праздничный костюм — они гуляют среди растянутых палаток на фестивале, уже поздним вечером, когда зажглись бумажные нежные фонарики, и Бита, от души послав на три большие буквы все свои карманные расходы, с немалым трудом уговорил педантичную Зенко в честь полученного приза на вчерашнем конкурсе выбрать для себя впридачу к красивой ленте в волосы всё, что захочется, и ещё какое-нибудь дорогое печенье или пирожное, «нечасто вдвоём гуляем на праздниках, не жмись, бери какое только понравится, сколько хочешь, я угощаю, считай — подарок!»

— Ты не боишься монстров? — В голове необычайно отчётливо сидят обрывочные воспоминания об инциденте недельной давности; чёрт подери, Бита слишком хорошо помнит, как похолодел и швырнул на пол пригревшуюся на коленях Таму, услышав по радио экстренное сообщение о сбежавшем крысоволке из лаборатории, шляющемся в том районе, где учится Зенко, как инстинктивно схватился за мирно пристроившуюся в углу биту, на мгновение забыв о собственном недосыпе и о том, что туда уже отослали бойца классом ниже, и как облегчённо выдохнул, услышав буквально через четверть часа, что тварь уже поймана и отведена обратно.

— Нет. У меня есть ты, пусть они тебя боятся. — Сестрёнка кусает губы и хмурится. — Я боюсь, что они тебя убьют.

— Вот пусть только попробуют залупаться!

— А ты сам любого страшилища убьёшь, да? Правда ведь? Ты ведь самый лучший, да? — Зенко отчего-то грустна, даже потухла, словно ветер задул праздничный огонёк. И печенье дожёвывает без удовольствия, роняя на отогнутый атласный ворот крошки. Словно в одну минуту повзрослела, и это как-то не вяжется ни с новой яркой лентой в волосах, немного ослабшей и сползшей на ухо, ни с тёмно-пёстрым праздничным платьем под широким поясом. — А вдруг кто-то будет сильнее?

Бита, почувствовав, как холодная рука сжимает сердце, торопливо, инстинктивно перепугавшись чего-то неосязаемо безликого и страшного, притаившегося за спиной, поднимает сестру на руки, сминая пёстрое платье, — так, как всегда терпеливо укачивал её маленькую, пока она не переставала капризно хныкать и не утыкалась лбом в его подмышку, — и зачем-то трётся носом о её щеку. Нежную, как у всякого ребёнка.

— Слово пацана — никогда не проиграю. Никогда не буду убивать кого-то рядом с тобой. Никогда и ни за что. Даже за миллион иен в час. Зуб даю!

Зенко устало молчит, тесно и душно обняв его за шею, и крепко зарывается пальцами в его сбившийся ворот.

Она, золотая, каким-то неуловимым смутным образом всегда чувствует, что именно в такие беспомощные минуты брату, взвалившему на широкие плечи бремя заботы о маленькой брошенной семье, необходимо ощутить на руках тёплую тяжесть одной-единственной человеческой жизни.

— Можно я посплю у тебя на руках, братик Бэдди?

От сестрёнки остро, до отчаянной болезненности, до наворачивающихся слёз сладко пахнет парным молоком, недорогим стиральным порошком, весной и оставленным домом.

Когда Бите хочется орать, рвать и метать, бить стёкла, злиться, материться, драться и ломать чужие хребты, как охваченный азартом, наплевавший на травмы и сломанные кости берсерк, подниматься, сжимая в руках верное оружие, и идти на смертный бой, выхаркивая кровь и сплёвывая выбитые зубы, его на самой грани, удерживая от окончательного падения, останавливает тонкий голос Зенко или её тёплые пальчики, чуть сжатые в его кулаке.

Маленькие-маленькие-маленькие.

Хрупкие, как последняя надежда.

Ещё совсем детские.

Бита понимает, что обязан сделать этот неидеальный, ломкий, оголённый своими худыми хребтами истощённый мир хоть чуточку, но лучше — теми, может, не всегда удобными способами, которыми он умеет — ради тех, кого по мере сил сможет защитить.

Ради тех, кого он любит.

Ради лёгкой на язык, иногда чересчур уж привязчивой и своенравной Зенко, которая сидит у него на плечах, болтая худенькими ногами, что-то радостно щебечет про недавно увиденную книгу с картинками и увлечённо тычет пальцем в чистое, ничем не омрачённое небо, увидев там тонкий перистый след от крохотного, почти потерявшегося в солнечной летней дымке самолёта.

— Братик! А куда он летит? В Кью или в Дзету?

У тебя будет чистое небо, сестрёнка Зенко.

Я обещаю.