Когда есть не только я

Это оказался Рейстлин Маджере.

Картина ярко впечаталась в сознание Таниса, слишком ошеломлённого, чтобы поступить правильно — уйти, оставив пару наедине. Звук поцелуев, шорохи, стоны и сбивчивый шёпот едва ли заглушали его сбившееся дыхание и стук сердца, которое, верно, колотилось где-то в горле.

«Я подсматриваю», — повторил про себя Танис.

Он не думал, что леди Крисания — она была для него всё той же ледяной гордой девчонкой, сорвавшейся из Храма вслед тому, кого она посчитала нуждающимся в спасении, — умеет кого-то целовать. Не в лоб, благословляя милостью Паладайна, а в шею, в губы, в подбородок, в ключицы. Настойчиво, торопливо и нежно. Вторгаясь языком в рот любовника, жадно поглаживая плечи, потираясь всем телом о лежащее рядом с ней тело, выгибаясь, как выгибалась Китиара — бесстыдно и притягательно. Стонущая и раскрасневшаяся. С растрепавшимися волосами.

Она не должна была быть такой. Какой угодно, подумал Танис. Не жалующейся, принимающей его помощь с холодным спокойствием во взгляде и голосе. Заледеневшей. Пусть даже вообразившей себе, будто желание прославиться пополам с жалостью — это любовь. Но не садящейся верхом на мужчину и, не отрывая губ, скользящей по телу любовника ниже, поглаживая и целуя. Танис хотел и не мог назвать происходящее отвратительным или противоестественным.

У Крисании длинные стройные ноги. И узкие ступни. И округлые бёдра. И…

«Я подсматриваю за Праведной и благочестивой Дочерью Паладайна и два года как покойником. Я убедился, что Даламар переживал не зря, — как-то отстраненно сказал себе Танис. — До чего же странной бывает жизнь».

И теперь полуэльфу следовало придумать способ раскрытия инкогнито Рейстлина, который в наименьшей степени бросил бы порочащую тень на жрицу. Ведь он обещал Элистану помогать ей и боялся помыслить о том, что сделали бы с ней, если бы узнали о любовной связи с чёрным магом. Церкви Паладайна ни к чему были раскол и такой удар по репутации. А Танису ни к чему ненависть жречества, которое едва ли сразу поверит его словам.

Всё-таки, такое развратное поведение больше пристало слишком часто вспоминаемой Китиаре, а не Посвящённой или иной приличной женщине. Достигнув жестких тёмных волос в паху, она, довольно урча, потёрлась щекой о восставшую плоть, а затем, едва ли пару раз поцеловав, взяла мужской орган глубоко в рот. Громко застонав, Рейстлин невольно двинул бёдрами вперед, а его рука словно против воли легла на голову жрицы, направляя её. Пальцы его запутались в чёрных блестящих волосах.

Танис смотрел, не в силах двинуться или произнести хоть слово. Два противоречивых чувства захватывали его сейчас. Несмотря на повсеместное признание и одобрение оральных ласк для женщин, которое зачастую даже именовалось «эльфийской любовью», эльфы осуждали минет, называя его крайней формой извращения. С другой стороны, слишком живы были воспоминания о Китиаре — пылкой и раскованной, обожавшей по настроению доводить его до изнеможения умелым языком и горячим ртом. Полуэльф почувствовал, как к зависти примешивается острое желание: он словно воочию увидел прелестную голову, склонившуюся к его паху, и ощутил подушечками пальцев тугие завитки чёрных волос. Лишь одно мешало ему в безоговорочном признании остроухих лицемерами: воспоминания о чистой и спокойной улыбке жены, её любящих зеленых глазах.

Танису казалось, что Лорана скорее умрёт, чем согласится на такое. Слишком развратное, слишком бесстыдное, слишком неправильное и унизительное. Он никогда и не думал предлагать ей подобное.

Неправильно, неправильно, неправильно. Может, леди Крисания под властью чар, как уверял Даламар? Или Рейстлин опоил её зельем?

Давно следовало уйти. Лучше бежать. Ещё вчера надо было улететь обратно в Квалиност. Или сегодня повернуть назад у входа в пещеру. Или хотя бы в тот момент, когда увидел переплетённые нагие тела. На худой конец достаточно было бы просто развернуться или хотя бы смежить глаза и закрыть уши. Но он смотрел, чувствуя жар в паху, не в силах оторваться от бесстыдного зрелища: Праведная Дочь Крисания, прикрыв глаза и постанывая, целовала, лизала и гладила мужскую плоть, точно находила в этом удовольствие не меньшее, чем когда-то Китиара. Поглаживала пальцами бёдра, с бесстыдным, хлюпающим звуком глубоко брала вставший орган в рот. И Рейстлин — мать его Маджере, Рейстлин, два года как покойник, невесть как выбравшийся из Бездны — глухо стонал в ответ, ероша её волосы на затылке в такт размеренным движениям.

И Танис, презирая себя за это желание, хотел быть на его месте.

А потом глаза Таниса встретились с его взглядом. Золотистым, тяжелым, как каменная плита, и обличающим.

«Я знаю, что ты здесь, — сказал ему этот взгляд. — Только дёрнись, и я убью тебя».

Он убил бы. Если бы это не прервало бы Крисанию, Танис уверен — Рейстлин убил бы его на месте.