Фандом: Гарри Поттер. Новый министр и Рождество в аврорате.
Добавить в моё избранное
14 мин, 52 сек 18366
Кингсли, на сентябрь пятого курса застрявший дома по семейным обстоятельствам, время от времени убегал на болота тренироваться — мало ли что нельзя, СОВы ведь, а Надзор все равно накладывают только на дома, где нет взрослых волшебников, так что и не узнает никто. Он не раз бывал на местных озерах, хорошо знал топи и не боялся ни заблудиться, ни куда-нибудь провалиться. В тот сентябрь он старался держаться подальше от вереницы небольших озер, редких выстрелов, всполошенного кряканья и нервного шелеста высокой, в человеческий рост, травы, но под солнцеворот все равно столкнулся с пожилым магглом. Его череп был абсолютно лысым, но аккуратные усы и небольшая бородка — полностью седыми, а у его ног крутился игривый вислоухий сеттер. Кингсли отчего-то сдружился с охотником, не спешившим прогнать «пацана» и только время от времени аккуратно хватавшим его за плечо рядом с какой-нибудь норовящей уйти из-под ног кочкой, и предостерегающе вскидывавшим руку за мгновение до звучащего в отдалении выстрела. Флегматичный, спокойный маггл ровно реагировал как на охотничьи победы, так и на поражения: попал — хорошо, промахнулся — тоже неплохо, — а к сумеркам разводил костер на поляне практически под окнами дома Шеклболтов (который не видел, естественно) и жарил подстреленных уток. Он был молчалив и немногословен, охотник, не травил баек и не интересовался непрошенным спутником, видимо приняв его за беспризорника, и только одно повторял почти каждый день, так, что Кингсли, больше интересовавшийся маггловским оружием, все-таки запомнил, хотя по-настоящему понял, разумеется, лишь много лет спустя: в любом повороте событий есть свои плюсы и свои минусы, и все зависит от того, куда ты сам направишь яркий акцентирующий свет собственной маленькой рампы. До того, что без тени человек просто не отличит свет от любого другого явления окружающей жизни и уж тем более не сможет его по-настоящему оценить, Кингсли додумался уже сам.
Однако и эту утку, слава Мерлину, уже ощипанную и распотрошенную, в конце концов приладили на аккуратный синий костерчик и с грехом пополам зажарили. Кингсли приглушил в отделе свет почти до полного его отсутствия, и только на стене мерцала перемещающимися точками патрулей огромная карта дежурного аврора, да все так же лениво танцующие заоконные снежинки вспыхнули ярче, показавшись звездами, и трещало, устроив на лицах театр теней, наколдованное пламя.
— Кайф! — промычал Рон, вгрызаясь во все-таки немного сочащееся кровью мясо, и с предвкушением покосился на поставленный на огонь котелок с вином и специями.
— По-моему, именно эта утка мне вчера и снилась, — хмыкнул Гарри, взмахнув рукой с зажатой в ней утиной ножкой. — Может, во мне просыпается дар предвидения?
— Ох, Мерлина ради, Гарри! — воскликнула Гермиона. — Только этого не хватало!
— А я-то сонник Кассандры Трелони выкинул, — вздохнул тот, будто не слышал, и в зеленых глазах мелькнули смешливые искры.
— Да ерунда все это! — не унималась Гермиона. — Мы столько планы строили на это твое дежурство, не удивительно, что и во сне не могли успокоиться. Мне тоже снилась какая-то муть про уток, плавающих в озере в Гайд-парке. И что теперь, мне наколдовать пруд и пустить это, — она энергично тряхнула куском мяса на вилке, — поплавать?
— А они у тебя во сне, случайно, не ныряли? — поинтересовался Кингсли.
— Ха-ха, очень смешно, — отмахнулась Гермиона.
Кингсли улыбнулся мечтательно. Он ничего не помнил про толкование сновидений, но как-то поделился одним, про ныряющую в воду птицу, может и утку, и услышал в ответ: «Угу, может, утка, а может и селезень. Но этот пернатый, кем бы он ни был, обещает тебе страшную изнурительную работу и не менее страшную зависимость от окружающих. Видимо, быть тебе по окончании войны министром магии, не иначе. Не хочешь сразу заавадиться? И не смотри на меня так, я пятнадцать лет сижу за одним столом с Трелони, уже сам могу генерировать эту чушь футами». В предсказания, по крайней мере такие, оба не верили, а это и не сбылось. То есть да, Кингсли стал министром магии, но до такой вероятности можно было уже тогда додуматься логически, а зависимость от окружающих, кто бы что себе ни воображал, к этому креслу прилагается. Что же до изнурительной работы, то тут все по-прежнему зависело от точки зрения. Рабский, нежеланный труд всегда будет изнурительным и непродуктивным, а Кингсли предпочитал исходить из концепции осознанной необходимости и, несмотря на время от времени вспыхивающую ностальгию, находился именно там, где был должен, где был нужен. Где хотел. В каждый момент времени.
— Ты странный какой-то, — уже другим, серьезным тоном шепнула ему Гермиона. — Хотя мы давно не виделись. Может… — она запнулась, проглотив очевидное «это все война».
Кингсли в ответ промычал что-то неразборчивое. Спорить и успокаивать не хотелось. Это все потом, а сейчас он, чуть прикрыв глаза, просто сидел неподвижно, стараясь не упустить, не расплескать всплывшие воспоминания — и острую тоску, что всегда их сопровождала.
Однако и эту утку, слава Мерлину, уже ощипанную и распотрошенную, в конце концов приладили на аккуратный синий костерчик и с грехом пополам зажарили. Кингсли приглушил в отделе свет почти до полного его отсутствия, и только на стене мерцала перемещающимися точками патрулей огромная карта дежурного аврора, да все так же лениво танцующие заоконные снежинки вспыхнули ярче, показавшись звездами, и трещало, устроив на лицах театр теней, наколдованное пламя.
— Кайф! — промычал Рон, вгрызаясь во все-таки немного сочащееся кровью мясо, и с предвкушением покосился на поставленный на огонь котелок с вином и специями.
— По-моему, именно эта утка мне вчера и снилась, — хмыкнул Гарри, взмахнув рукой с зажатой в ней утиной ножкой. — Может, во мне просыпается дар предвидения?
— Ох, Мерлина ради, Гарри! — воскликнула Гермиона. — Только этого не хватало!
— А я-то сонник Кассандры Трелони выкинул, — вздохнул тот, будто не слышал, и в зеленых глазах мелькнули смешливые искры.
— Да ерунда все это! — не унималась Гермиона. — Мы столько планы строили на это твое дежурство, не удивительно, что и во сне не могли успокоиться. Мне тоже снилась какая-то муть про уток, плавающих в озере в Гайд-парке. И что теперь, мне наколдовать пруд и пустить это, — она энергично тряхнула куском мяса на вилке, — поплавать?
— А они у тебя во сне, случайно, не ныряли? — поинтересовался Кингсли.
— Ха-ха, очень смешно, — отмахнулась Гермиона.
Кингсли улыбнулся мечтательно. Он ничего не помнил про толкование сновидений, но как-то поделился одним, про ныряющую в воду птицу, может и утку, и услышал в ответ: «Угу, может, утка, а может и селезень. Но этот пернатый, кем бы он ни был, обещает тебе страшную изнурительную работу и не менее страшную зависимость от окружающих. Видимо, быть тебе по окончании войны министром магии, не иначе. Не хочешь сразу заавадиться? И не смотри на меня так, я пятнадцать лет сижу за одним столом с Трелони, уже сам могу генерировать эту чушь футами». В предсказания, по крайней мере такие, оба не верили, а это и не сбылось. То есть да, Кингсли стал министром магии, но до такой вероятности можно было уже тогда додуматься логически, а зависимость от окружающих, кто бы что себе ни воображал, к этому креслу прилагается. Что же до изнурительной работы, то тут все по-прежнему зависело от точки зрения. Рабский, нежеланный труд всегда будет изнурительным и непродуктивным, а Кингсли предпочитал исходить из концепции осознанной необходимости и, несмотря на время от времени вспыхивающую ностальгию, находился именно там, где был должен, где был нужен. Где хотел. В каждый момент времени.
— Ты странный какой-то, — уже другим, серьезным тоном шепнула ему Гермиона. — Хотя мы давно не виделись. Может… — она запнулась, проглотив очевидное «это все война».
Кингсли в ответ промычал что-то неразборчивое. Спорить и успокаивать не хотелось. Это все потом, а сейчас он, чуть прикрыв глаза, просто сидел неподвижно, стараясь не упустить, не расплескать всплывшие воспоминания — и острую тоску, что всегда их сопровождала.
Страница 4 из 5
