Фандом: Гарри Поттер. История о том, как познакомились и поженились родители Изабеллы, несколько эпизодов из жизни их семьи и из ее детства.
Добавить в моё избранное
88 мин, 22 сек 17732
И Констанция не устояла. Она согласилась пойти с ним в Хогсмид, потом они встретились в Лондоне во время зимних каникул, и он водил ее в кино — Констанция никогда еще там не была. Фильм рассказывал о маггловском ученом, который без магии изобрел способ становиться невидимым, правда, закончилось все для него плохо. Впрочем, Констанции не удавалось внимательно следить за развитием сюжета на экране, потому что Питер то и дело ее целовал. После сеанса она сказала, что кино немного похоже на Омут Памяти, а Питер в ответ долго — и даже несколько обидно — смеялся.
Он все уговаривал ее «бросить вызов предрассудкам и отдаться свободной любви» — так он выражался. Конни долго не соглашалась, но наконец, сдалась, и весной они стали близки — встречались по ночам в потайной комнате, скрытой за гобеленом с троллями на восьмом этаже. Но вскоре радость влюбленной девушки сменилась горестным недоумением. Ей стало казаться, что Питер охладел к ней, а однажды она увидела его любезничающим с магглорожденной хаффлпаффкой Лиззи Далтон, бойкой и веселой девицей, которая на последнем Рождественском балу появилась в очень короткой юбке, чем произвела фурор, граничащий со скандалом. Молли Прюэтт, защищая свои владения от посягательств — Артур Уизли смотрел на Лиззи, разинув рот — приложила ее своим знаменитым летучемышиным сглазом. А Беллатрикс Блэк, заметив, что взгляд Руди Лестрейнджа тоже прикован к голым ногам бесстыдницы, наслала на нее порчу, от которой ее рыжие волосы превратились в зеленую паклю — от последствий этого заклятия Лиззи потом долго лечили в Больничном крыле. Профессор МакГонагалл не сделала замечания ни Молли, ни даже Белле — хотя обычно не упускала случая оштрафовать Слизерин. Сняв двадцать баллов с Хаффлпаффа, она просто отправила наглую девчонку переодеваться.
Питер тогда не упустил случая посмеяться над ханжеством волшебников. И вот теперь он с этой Лиззи, обнимает ее у всех на глазах во дворе школы, а на нее, Констанцию, и не смотрит…
Она прошла мимо, отвернувшись. Но на глаза навернулись слезы, которые она сдержала лишь неимоверным усилием воли, а собственная новая мантия и кружевная блузка с длинной узкой юбкой показались нелепыми и старомодными, плохо сидящими, словно Конни была не юной, стройной и красивой девушкой, а горбатой и кривобокой каргой.
Улучив момент, чтобы встретиться с Питером в коридоре наедине, чтобы рядом не было ни Лиззи, ни кого-то еще, Констанция спросила, сама не узнавая своего голоса — настолько жалким и дрожащим он был — что произошло, почему он так изменился.
— А что изменилось? Ничего не изменилось, — глаза Питера забегали, отчего все лицо стало неприятным. — Ты что, ревнуешь, что ли? Мне что, уже нельзя с девушкой поговорить?
— Ты обнимался с ней! Вся школа видела. Скажи мне честно — у вас с ней что-то есть? Ты ее… любишь?
— И что здесь такого? Мы друзья, — Питер вздохнул. — Почему мне нельзя по-дружески обнять девушку? Ты не понимаешь, Конни… Мне любой человек из настоящего, большого мира — свой, близкий. Я даже с тобой не обо всем могу говорить, ты многого не понимаешь…
— Ну неужели обязательно обниматься? А о чем ты со мной не можешь говорить? Ты бы мне объяснил, может быть, я бы поняла…
— Не поймешь. Мы слишком разные… Я бы ни слова не сказал, если бы тебя кто-нибудь обнял. Но у вас это не принято, девушку, видите ли, скомпрометировать можно… Смешно! Двадцатый век, в нормальном мире все давно равны, а у вас тут такие дикие понятия. Я, наверно, никогда не привыкну.
— Питер… Я и сама не хочу ни с кем обниматься. Ты же говорил, что любишь меня… Я просто не понимаю…
— О, черт… И что теперь — одно неосторожно сказанное слово, и все, жизнь кончена? Я твой раб до конца дней?
— Почему раб? — она прижала пальцы к вискам, пытаясь осмыслить услышанное. — И, знаешь, ты в чем-то прав, мы к словам относимся серьезно. Ведь в словах тоже заключается магия.
— А кто я, если не раб? Если ты следишь за каждым моим шагом? Я вот не пытаюсь лишить тебя свободы.
О чем он говорит? Конни растерянно глядела на Питера — она впервые видела его таким. А он обвиняющим жестом ткнул в ее сторону пальцем:
— Тебе самой свобода не нужна, ты ее боишься, потому и не замечаешь, насколько ты сама скована этими вашими правилами. По рукам и ногам!
Она покачала головой.
— Нет, Питер. Я ничего не боюсь. А вот ты боишься. Зря, кстати. Мне ничего от тебя не нужно, делай что хочешь, а ко мне больше не подходи.
Констанция развернулась и ушла. Она долго плакала в спальне, задернув полог своей кровати. Потом ее охватил ужас — она не могла вспомнить, выпила ли она зелье, когда в последний раз была с Питером. «А сейчас уже поздно… Мерлин и Моргана! Что же делать»…
Мучительный страх и стыд не оставляли Конни еще две недели. Как назло, у нее случилась задержка. Она не представляла, что скажет отцу, и какой будет его реакция — но мысль об аборте пугала ее до дрожи.
Он все уговаривал ее «бросить вызов предрассудкам и отдаться свободной любви» — так он выражался. Конни долго не соглашалась, но наконец, сдалась, и весной они стали близки — встречались по ночам в потайной комнате, скрытой за гобеленом с троллями на восьмом этаже. Но вскоре радость влюбленной девушки сменилась горестным недоумением. Ей стало казаться, что Питер охладел к ней, а однажды она увидела его любезничающим с магглорожденной хаффлпаффкой Лиззи Далтон, бойкой и веселой девицей, которая на последнем Рождественском балу появилась в очень короткой юбке, чем произвела фурор, граничащий со скандалом. Молли Прюэтт, защищая свои владения от посягательств — Артур Уизли смотрел на Лиззи, разинув рот — приложила ее своим знаменитым летучемышиным сглазом. А Беллатрикс Блэк, заметив, что взгляд Руди Лестрейнджа тоже прикован к голым ногам бесстыдницы, наслала на нее порчу, от которой ее рыжие волосы превратились в зеленую паклю — от последствий этого заклятия Лиззи потом долго лечили в Больничном крыле. Профессор МакГонагалл не сделала замечания ни Молли, ни даже Белле — хотя обычно не упускала случая оштрафовать Слизерин. Сняв двадцать баллов с Хаффлпаффа, она просто отправила наглую девчонку переодеваться.
Питер тогда не упустил случая посмеяться над ханжеством волшебников. И вот теперь он с этой Лиззи, обнимает ее у всех на глазах во дворе школы, а на нее, Констанцию, и не смотрит…
Она прошла мимо, отвернувшись. Но на глаза навернулись слезы, которые она сдержала лишь неимоверным усилием воли, а собственная новая мантия и кружевная блузка с длинной узкой юбкой показались нелепыми и старомодными, плохо сидящими, словно Конни была не юной, стройной и красивой девушкой, а горбатой и кривобокой каргой.
Улучив момент, чтобы встретиться с Питером в коридоре наедине, чтобы рядом не было ни Лиззи, ни кого-то еще, Констанция спросила, сама не узнавая своего голоса — настолько жалким и дрожащим он был — что произошло, почему он так изменился.
— А что изменилось? Ничего не изменилось, — глаза Питера забегали, отчего все лицо стало неприятным. — Ты что, ревнуешь, что ли? Мне что, уже нельзя с девушкой поговорить?
— Ты обнимался с ней! Вся школа видела. Скажи мне честно — у вас с ней что-то есть? Ты ее… любишь?
— И что здесь такого? Мы друзья, — Питер вздохнул. — Почему мне нельзя по-дружески обнять девушку? Ты не понимаешь, Конни… Мне любой человек из настоящего, большого мира — свой, близкий. Я даже с тобой не обо всем могу говорить, ты многого не понимаешь…
— Ну неужели обязательно обниматься? А о чем ты со мной не можешь говорить? Ты бы мне объяснил, может быть, я бы поняла…
— Не поймешь. Мы слишком разные… Я бы ни слова не сказал, если бы тебя кто-нибудь обнял. Но у вас это не принято, девушку, видите ли, скомпрометировать можно… Смешно! Двадцатый век, в нормальном мире все давно равны, а у вас тут такие дикие понятия. Я, наверно, никогда не привыкну.
— Питер… Я и сама не хочу ни с кем обниматься. Ты же говорил, что любишь меня… Я просто не понимаю…
— О, черт… И что теперь — одно неосторожно сказанное слово, и все, жизнь кончена? Я твой раб до конца дней?
— Почему раб? — она прижала пальцы к вискам, пытаясь осмыслить услышанное. — И, знаешь, ты в чем-то прав, мы к словам относимся серьезно. Ведь в словах тоже заключается магия.
— А кто я, если не раб? Если ты следишь за каждым моим шагом? Я вот не пытаюсь лишить тебя свободы.
О чем он говорит? Конни растерянно глядела на Питера — она впервые видела его таким. А он обвиняющим жестом ткнул в ее сторону пальцем:
— Тебе самой свобода не нужна, ты ее боишься, потому и не замечаешь, насколько ты сама скована этими вашими правилами. По рукам и ногам!
Она покачала головой.
— Нет, Питер. Я ничего не боюсь. А вот ты боишься. Зря, кстати. Мне ничего от тебя не нужно, делай что хочешь, а ко мне больше не подходи.
Констанция развернулась и ушла. Она долго плакала в спальне, задернув полог своей кровати. Потом ее охватил ужас — она не могла вспомнить, выпила ли она зелье, когда в последний раз была с Питером. «А сейчас уже поздно… Мерлин и Моргана! Что же делать»…
Мучительный страх и стыд не оставляли Конни еще две недели. Как назло, у нее случилась задержка. Она не представляла, что скажет отцу, и какой будет его реакция — но мысль об аборте пугала ее до дрожи.
Страница 4 из 24
