Фандом: Ориджиналы. Железо кандалов разъедает щиколотки, и от противного лязга цепи нестерпимо болит в висках. Можно не вставать — но тогда не увидеть золотистую полоску восходящего солнца, пробивающуюся сквозь узкое окно подземелья.
Добавить в моё избранное
16 мин, 38 сек 16704
… Железо кандалов разъедает щиколотки, и от противного лязга цепи нестерпимо болит в висках. Можно не вставать — но тогда не увидеть золотистую полоску восходящего солнца, пробивающуюся сквозь узкое окно подземелья.
Хорошо, что взглянуть на себя невозможно. Спутанный ком волос и жесткая борода — как они изменили когда-то живое юное лицо?
Тонкий грязный плащ не спасает от ноября, как ни кутайся, как ни закрывай плечи.
Утро.
Привычная дрожь от осенней сырости, тяжелый запах земли, мокрого камня и испражнений. Пальцы сами берут деревянную миску, грубо просунутую через отверстие в двери камеры. Черствый хлеб и ячменная каша — ничего нового.
Минуты тянутся так мучительно, что губы безмолвно шевелятся, произнося слова невпопад — чтобы только не молчать.
День.
Там, над землей — жизнь. Здесь, в земле — черви.
Капает, капает, капает вода с потолка в жадно раскрытый рот.
И снова зудящие щиколотки, и снова лязг цепи и несколько минут наслаждения красновато-розовой полоской ускользающего за холмы солнца.
Глаза с отчаянием провожают последний блик и тут же становятся равнодушными.
В миске — остывший суп с кислым привкусом.
Мгновение — и буквы в письме, спрятанном под тюфяком, уже не различить.
Ночь.
Мыслей нет.
Хриплый кашель.
В раскрытом бутоне ладони — кровь.
Серебристая морось неожиданно пришедшего дождя висит над крепостью и выжженными, уставшими от июльского зноя лугами. Раймунд всматривается в петляющую дорогу с прибитой дождем пылью и прикрывает глаза.
Монфор близко. Раймунд чувствует запах его крепкого тела, отдающий горелым человеческим мясом, видит черные упрямые глаза, полные ярости. За его широкой бычьей спиной стоит Папа — и значит, стоит Бог.
Раймунд изо всех сил щурится, пытаясь с крепостной стены разглядеть на горизонте кресты на знаменах. Безье недалеко.
— Не получится, — Пьер встает рядом и откидывает капюшон синего домотканого плаща. — Ты же понимаешь.
— Дело в вере, — Раймунд качает головой и стирает дождевые капли с лица. — Его Святейшеству не нравится, что знать благоволит к еретикам.
Пьер, когда-то дерзкий мальчишка, неутомимый участник всех детских игр, а теперь — суровый, рослый темноволосый мужчина, кривит губы. Шрам некрасиво разрезает его переносицу и сбегает вниз по смуглой щеке.
— Что-то здесь не сходится, Роже. Почему покаяние графа Тулузского приняли благосклонно и переговоры прошли успешно, но с нами никто не хочет иметь дела? Не в том ли проблема, что твой сеньор — король Арагона?
Раймунд задумчиво постукивает пальцем по тонким губам. Он непохож на остальных южных феодалов: стройный, с покрытой слабым загаром кожей, спокойный и одновременно нетерпеливый, живущий для своих людей и словно забывший о крестовых походах, войнах и алчности Святого престола.
— Сир сделал все ради нас. Попытался организовать повторные переговоры…
— К черту переговоры, нам бы пригодилась его армия, — Пьер недовольно поправляет расстегнувшуюся фибулу. — Только не будет ее. Сир — вассал самого Святейшества. Что нужнее: защитить тебя или выслужиться перед самим Святым престолом? Наивный ты, Роже. Веришь в честь и добро…
Раймунд молча вытаскивает из кожаного кошеля письмо с гербом Арагона и сует в руку Пьера. Красивое лицо его холодно и печально, и поднявшийся ветер нежно касается его вьющихся русых волос, едва достающих до плеч.
— Но ты, конечно, против, — Пьер усмехается, возвращая письмо. — У тебя целый город.
В серых глазах Раймунда пляшут огоньки отчаяния.
— Я не могу их бросить. Эти люди верят мне.
Пьер мрачно поднимает булыжник и изо всех сил швыряет его вниз, в заросли чертополоха.
— Знаешь, кто был добрым для всех? Помнишь, чем его история закончилась?
Раймунд изо всех сил ударяет кулаком по зубцу стены и, завернувшись в плащ, спускается с крепостного хода. Выйдя из замка в узкие проулки Каркассона, он торопливо направляется к церкви — часы бьют полдень.
Город, полный разноликих людей, нашедших здесь укрытие от ярости Монфора, шумит на все лады. Раймунд коротко кивает, проходя мимо протягивающих к нему руки женщин в потрепанных грязных платьях.
— Видишь их глаза? — спрашивает он у Пьера и нервно сглатывает. — От них не сбежать.
В боковом нефе церкви, у небольшой статуи святого Назария, шуршит темно-зеленый плащ Агнесы, и пламя свечей зловещими красноватыми бликами прячется в ее каштановых волосах. Агнеса стоит к нему спиной, слегка склонив голову набок. И, как при их первой встрече в далеком солнечном Монпелье, Раймунд завороженно смотрит на завитки волос, мягко лежащие на ее тонкой шее — и ему хочется, до отчаяния хочется коснуться их губами. Закрыть глаза — и проснуться.
Хорошо, что взглянуть на себя невозможно. Спутанный ком волос и жесткая борода — как они изменили когда-то живое юное лицо?
Тонкий грязный плащ не спасает от ноября, как ни кутайся, как ни закрывай плечи.
Утро.
Привычная дрожь от осенней сырости, тяжелый запах земли, мокрого камня и испражнений. Пальцы сами берут деревянную миску, грубо просунутую через отверстие в двери камеры. Черствый хлеб и ячменная каша — ничего нового.
Минуты тянутся так мучительно, что губы безмолвно шевелятся, произнося слова невпопад — чтобы только не молчать.
День.
Там, над землей — жизнь. Здесь, в земле — черви.
Капает, капает, капает вода с потолка в жадно раскрытый рот.
И снова зудящие щиколотки, и снова лязг цепи и несколько минут наслаждения красновато-розовой полоской ускользающего за холмы солнца.
Глаза с отчаянием провожают последний блик и тут же становятся равнодушными.
В миске — остывший суп с кислым привкусом.
Мгновение — и буквы в письме, спрятанном под тюфяком, уже не различить.
Ночь.
Мыслей нет.
Хриплый кашель.
В раскрытом бутоне ладони — кровь.
Серебристая морось неожиданно пришедшего дождя висит над крепостью и выжженными, уставшими от июльского зноя лугами. Раймунд всматривается в петляющую дорогу с прибитой дождем пылью и прикрывает глаза.
Монфор близко. Раймунд чувствует запах его крепкого тела, отдающий горелым человеческим мясом, видит черные упрямые глаза, полные ярости. За его широкой бычьей спиной стоит Папа — и значит, стоит Бог.
Раймунд изо всех сил щурится, пытаясь с крепостной стены разглядеть на горизонте кресты на знаменах. Безье недалеко.
— Не получится, — Пьер встает рядом и откидывает капюшон синего домотканого плаща. — Ты же понимаешь.
— Дело в вере, — Раймунд качает головой и стирает дождевые капли с лица. — Его Святейшеству не нравится, что знать благоволит к еретикам.
Пьер, когда-то дерзкий мальчишка, неутомимый участник всех детских игр, а теперь — суровый, рослый темноволосый мужчина, кривит губы. Шрам некрасиво разрезает его переносицу и сбегает вниз по смуглой щеке.
— Что-то здесь не сходится, Роже. Почему покаяние графа Тулузского приняли благосклонно и переговоры прошли успешно, но с нами никто не хочет иметь дела? Не в том ли проблема, что твой сеньор — король Арагона?
Раймунд задумчиво постукивает пальцем по тонким губам. Он непохож на остальных южных феодалов: стройный, с покрытой слабым загаром кожей, спокойный и одновременно нетерпеливый, живущий для своих людей и словно забывший о крестовых походах, войнах и алчности Святого престола.
— Сир сделал все ради нас. Попытался организовать повторные переговоры…
— К черту переговоры, нам бы пригодилась его армия, — Пьер недовольно поправляет расстегнувшуюся фибулу. — Только не будет ее. Сир — вассал самого Святейшества. Что нужнее: защитить тебя или выслужиться перед самим Святым престолом? Наивный ты, Роже. Веришь в честь и добро…
Раймунд молча вытаскивает из кожаного кошеля письмо с гербом Арагона и сует в руку Пьера. Красивое лицо его холодно и печально, и поднявшийся ветер нежно касается его вьющихся русых волос, едва достающих до плеч.
— Но ты, конечно, против, — Пьер усмехается, возвращая письмо. — У тебя целый город.
В серых глазах Раймунда пляшут огоньки отчаяния.
— Я не могу их бросить. Эти люди верят мне.
Пьер мрачно поднимает булыжник и изо всех сил швыряет его вниз, в заросли чертополоха.
— Знаешь, кто был добрым для всех? Помнишь, чем его история закончилась?
Раймунд изо всех сил ударяет кулаком по зубцу стены и, завернувшись в плащ, спускается с крепостного хода. Выйдя из замка в узкие проулки Каркассона, он торопливо направляется к церкви — часы бьют полдень.
Город, полный разноликих людей, нашедших здесь укрытие от ярости Монфора, шумит на все лады. Раймунд коротко кивает, проходя мимо протягивающих к нему руки женщин в потрепанных грязных платьях.
— Видишь их глаза? — спрашивает он у Пьера и нервно сглатывает. — От них не сбежать.
В боковом нефе церкви, у небольшой статуи святого Назария, шуршит темно-зеленый плащ Агнесы, и пламя свечей зловещими красноватыми бликами прячется в ее каштановых волосах. Агнеса стоит к нему спиной, слегка склонив голову набок. И, как при их первой встрече в далеком солнечном Монпелье, Раймунд завороженно смотрит на завитки волос, мягко лежащие на ее тонкой шее — и ему хочется, до отчаяния хочется коснуться их губами. Закрыть глаза — и проснуться.
Страница 1 из 5
